Иванов день – один из немногих праздников в нашей стране, который многие считают «своим». А ведь праздники – это важная часть того, как люди ощущают свою принадлежность к обществу и культуре. В стране, где почти треть населения говорит по-русски, вопросы идентичности остаются предметом сложного поиска – и для русскоязычного сообщества, и для эстонского. Об этом мы поговорили с политологом Еленой Павловой.
Елена Павлова – политолог, научный сотрудник Института политических исследований Юхана Шютте в Тартуском университете. С 2021 года она занимается исследованием вопросов идентичности русскоязычного населения в Эстонии в рамках проекта «Национальная идентичность и эстонско-российские отношения: лонгитюдное исследование элитарных и массовых дискурсов»*.
Специфический контекст
– Елена, с чего начинался проект? Как вы в него попали?
– Наше исследование – часть большого международного проекта, который был инициирован в Сингапуре. Там работал Тед Хопф – известный американский ученый. Вместе с коллегой Алланом Бентли они разработали методику исследования идентичности – именно она легла в основу научной работы.
Сначала я участвовала в одном из этапов – в исследовании идентичности России. Его тоже реализовали в Тартуском университете.
Параллельно похожие исследования проводили в других странах – Бразилии, Франции, Индии, США и других. Первоначально акцент был сделан именно на крупных державах.
Позже мы, в Тарту, задумались: почему бы не попробовать применить эту методологию к исследованию ситуации в Эстонии? При этом мы понимали, что здесь – довольно специфический контекст.
Ключевой элемент нашего анализа – газеты и художественная литература, которые в большей степени отвечают на наш вопрос – как в разные годы говорило о себе русскоязычное население, как определяло свое место в Эстонии.
Естественный процесс
– Кто же объект исследования?
– В нашем проекте работают две команды. Одна – занимается идентичностью эстонцев, а вторая – идентичностью русскоязычного населения. Причем именно русскоязычного, а не русских в узком смысле.
Но при более глубоком анализе мы, конечно, обращаем внимание и на внутриэтнические различия. Смотрим, как в текстах описывают, скажем, украинцев, что говорят о белорусах и так далее.
– Что такое – «национальная идентичность» и как ее изучают?
– Cам термин «идентичность» – это концепция в первую очередь научная. И в повседневной речи ее часто используют некорректно.
На самом деле идентичность – это процесс идентификации. То есть это способ описания себя в обществе: как мы себя представляем, через какие характеристики, модели поведения.
Мы постоянно определяем свое место в жизни, и каждый раз это сопровождается процессом идентификации. С одной стороны, я могу идентифицировать себя как женщину, с другой – как русскую. Можно говорить и о гражданстве как об одной из идентичностей.
Вопрос, к какой именно идентичности мы обращаемся, всегда зависит от контекста. Условно говоря: когда русскоязычный житель Эстонии, допустим, едет во Францию, то, скорее всего, он воспринимает себя как эстонский гражданин или как житель ЕС.
Но если он, к примеру, размышляет о русском или эстонском образовании, то в этом случае будет преобладать идентичность, связанная с русской культурой.
По классической методологии нашего проекта, как правило, анализируют следующие источники: два фильма, два учебника по истории, две речи лидеров, две самые популярные газеты, два популярных романа и письма читателей в газетах. Данные для нашей работы мы собирали по конкретным годам – с 1990-го и до 2020-го. Таким образом, это – ретроспективное исследование.
Сразу скажу: в выборку по 2020 году попала ваша газета.
А вот с фильмами – все сложнее: русскоязычное кино в Эстонии практически не снимают. Хотя мы и учитываем некоторые документальные фильмы.
Книги, признаться, мы читали практически все. Так что сейчас вы говорите с человеком, который прочитал почти всю эстонскую русскоязычную художественную литературу и учебники по истории.
И, конечно, мы брали для изучения и интернет-источники.
– Как исследуют национальную идентичность на основе газеты?
– Мы применяем метод кодирования текстов. Читаем статью – и далее фиксируем, какие темы, категории, маркеры идентичности в ней присутствуют. Как в газетах определяют русскоязычное население. Нас интересует, что об этом пишут авторы, как высказываются читатели – особенно в письмах. Письма – очень важный для нас источник.
Кстати, что для Эстонии довольно характерно – многие русскоязычные жители здесь идентифицируют себя, прежде всего, через место жительства. Например: «Я – таллиннец». То есть человек осмысливает свою идентичность через город, в котором живет.
– С 1990-го по 2020-й: менялось ли за это время самовосприятие живущих в Эстонии людей?
– Конечно. Мы как раз и смотрим на эту динамику. Что интересно, понятия «русскоязычные жители Эстонии» ведь не существовало в 1990-е годы в том виде, в каком мы его используем сейчас. Это понятие появилось чуть позже. Сначала, по сути, никто себя так не называл. Просто – жители Эстонии, и все.
Ведь это были бывшие граждане СССР, которые после его распада стали жителями независимой Эстонии. Но затем, с введением Закона о гражданстве, языковых требований, с появлением так называемых «серых паспортов», начало формироваться иное восприятие – появилась категория «русскоязычные жители Эстонии».
Русскоязычные, русские, «русские Эстонии», «эстонские русские» – вариантов много. В 90-х даже использовали выражение «наши русские». Потом появилась и такая формулировка, как «балтийские русские», но она так и не прижилась.
Ощущение себя, своего места – постоянно меняется. Но это не хорошо и не плохо – это естественный процесс.
Эстонцы, кстати, тоже все время переосмысляют себя: насколько мы европейцы.
Тот самый другой
– Что вас больше всего удивило?
– Для меня стало открытием, насколько местные русскоязычные жители отделяют себя от русских, живущих в России. Очень четкая и ощутимая граница. Поэтому попытки сегодня объединить русскоязычных жителей Эстонии с российскими русскими как единую культурную или политическую волну мне кажутся не совсем уместными.
В Эстонии – другая жизнь, другие заботы, другие ориентиры. Еще с 90-х годов мы жили в разных условиях. Было тяжело и здесь, и в России. Но трудности были разного характера. И это формировало разное мироощущение и разное восприятие социальной и политической реальности.
Ключевая часть разговора об идентичности – ощущение инаковости, различия. В этом контексте значимым элементом всегда выступает понятие «другой».
Например: я – женщина, потому что есть мужчины. Я – русская, потому что есть, например, французы.
Для местных русскоязычных людей часто «русский из России» и есть тот самый «другой». И это – важная категория самоопределения. Не антагонизм, не враждебность, а просто ощущение различия.
И еще, знаете, что по-настоящему удивило? Я ведь много читаю прессу и академические публикации, и, по моим наблюдениям, эстонское население в целом очень мало знает о русскоязычном сообществе. Я говорю не о политике, не о войне – а именно о повседневных проблемах, с которыми сталкиваются русскоязычные жители Эстонии.
– Русскоязычные Эстонии ощущают свою связь с Россией? Например, через общее советское прошлое?
– Количество людей, которые чувствуют связь через СССР, все-таки не так высоко. Связь с Россией всегда существовала через культурные связи. Культурное производство в современной России, в общем-то, на высоком уровне – это и кино, и литература. Лишить этого – достаточно сложно, потому что людям хочется смотреть фильмы и читать книги на родном языке.
Я не говорю, что они чувствуют себя частью России. Речь именно о восприятии.
И, конечно, нельзя забывать о родственных связях. У многих в России живут родные, друзья. Это – естественная часть жизни.
– Связаны ли понятия Родины и национальной идентичности?
– Мы прочитали огромное количество писем времен восстановления независимости, в которых люди писали, что они не понимают, почему к ним существует какое-то негативное отношение.
До 90-х годов, например, информация о депортациях эстонцев была закрыта. Эту тему обсуждали в основном внутри эстонской элиты – и то, за закрытыми дверями. Открытого разговора в обществе практически не было. Поэтому многие люди, жившие на территории современной Эстонии – в том числе русские, – как говорится, ни сном ни духом не ведали об этих преступлениях.
Для многих это оказалось неожиданным. Я читала не одно письмо, где человек писал: «Как же так? Мы же всю жизнь здесь жили, все было хорошо. Я не понимаю теперь – что происходит, что мне делать, как к этому относиться». Это – действительно сложная, порой травматичная история.
Родина – одна из ключевых категорий, через которую измеряется идентичность. Но здесь важно различать. Когда мы говорим о Родине – это уже немного другая плоскость, более политическая. Не просто страна, где ты живешь, а понятие с определенным эмоциональным и идеологическим наполнением.
Говорить: «Не нравится – уезжайте в Россию» – наивно и довольно неприятно. Особенно, если учитывать, что Россия – не такая уж гостеприимная и открытая страна, где всех радостно принимают. Уезжать, по большому счету, некуда.
Повод для разделения
– В одной из своих статей вы упоминаете о кризисе идентичности русскоязычных в Эстонии, который наступил в 2014 году. С чем он был связан?
– Безусловно, все началось с Крыма. Но дело в том, что для русских, проживающих в России, это не был политический вызов. Кто-то был согласен, кто-то нет. Это событие не являлось краеугольным камнем, разрушающим мысль о русскости. Хотя в России и были протесты, но это был скорее такой элитарный всплеск.
А что касается Эстонии, то здесь сразу возникла идея о России как об агрессоре, и, соответственно, начались разговоры о русской ментальности, об имперскости и так далее, что, конечно, затрагивает русско-язычное население Эстонии и всей Прибалтики.
Процесс интеграции, откровенно говоря, идет не то чтобы блестяще. И когда в обществе возникает еще один повод для размежевания – это усиливает напряжение.
Как раз в этом и проявляется кризис – когда начинается обсуждение: правильно ли мы, русские, поступаем, или неправильно? Если ты считаешь, что твоя страна поступила неправильно, а ты себя при этом с ней соотносишь – это кризис идентичности.
Или наоборот: ты считаешь, что страна поступила правильно, но получаешь за это осуждение – и у тебя тоже возникает внутренний дискомфорт, неприятие.
– А как насчет языковой стороны идентичности?
– Мы фиксируем, как люди рассуждали о сохранении языка, о сохранении русской культуры. Очень многие писали, что должны быть лояльными гражданами, лояльными к эстонскому государству, но при этом не хотели терять свой язык и культуру. Это – самая распространенная позиция. Высказываний, что, мол, мы не хотим учить эстонский язык, я не встречала.
Вопрос языка и культуры, безусловно, связан с идентичностью. Но он обостряется, как правило, в определенные моменты – когда человек оказывается в ситуации, где должен обозначить свою позицию.
– Каким образом проект отражает проблему «серопаспортников»?
– Эта тема упомянута фоном, но, например, в литературе никто не разбирал ее детально и глубоко. Известный эстонский писатель Андрей Иванов пишет в одном из своих романов о человеке, который сознательно выбирает не иметь гражданства и отказывается проходить унизительные, с его точки зрения, бюрократические процедуры.
Для меня Андрей Иванов – один из лучших писателей Эстонии. Я читала практически всех, но то, как он работает с темой идентичности, – потрясающе.
Праздник раздора
– В одной из своих последних публикаций, касающейся русскоязычной литературы в Эстонии, вы упоминаете «войны памяти»… Что это?
– Один из ключевых моментов в процессе формирования идентичности связан с памятью – прежде всего, с памятью об истории своей семьи. Для национальной идентичности память о предках играет ключевую роль.
У разных сообществ – разные воспоминания и версии коллективной памяти о Второй мировой войне. И именно отсюда возникают серьезные дискуссии и дебаты. И пока все остается на уровне обсуждений – это, в целом, конструктивный процесс. Потому что мы помним одно, другие сообщества – другое.
Если мы настаиваем на единственно верной интерпретации, если говорим: «Только так и никак иначе нужно это понимать» – тогда это вызывает отторжение у других групп. Возникает так называемая «война памяти» – конфликт интерпретаций исторических событий.
Вторая мировая война остается в Эстонии крайне чувствительной темой. Особенно остро ее обсуждали после переноса Бронзового солдата.
Интересно, что, когда этот перенос произошел, многие эстонские исследователи писали о важности открытого обсуждения исторических тем. О том, что нужно искать точки соприкосновения, моменты, которые могут нас объединять.
Именно это и мне, и моему соавтору Ирине Паэрт, хотелось подчеркнуть в своей статье. Конечно, День Победы и Вторая мировая война остаются для русских ключевыми маркерами идентичности. Но при этом в работах, которые мы анализируем в публикации, появляется идея, что День Победы может быть не только праздником триумфа, но и днем скорби о погибших. Что, в свою очередь, сближает его с эстонским пониманием трагичности войны.
– В статье вы также говорите о том, что в противовес сакрализации памяти в России должны быть применены усилия по демократизации памяти в Эстонии, и что эти усилия должны инициировать эстонцы. Что вы имеете в виду?
– Под демократизацией я подразумеваю более открытую, равноправную дискуссию. То есть не навязывание своей точки зрения, а именно обсуждение. Поиск тем и подходов, которые могут нас сближать.
Подобные инициативы, по логике вещей, должны исходить от титульного этноса – в данном случае от эстонского общества, от его интеллектуальных и культурных элит. Конечно, русскоязычная сторона тоже должна участвовать в этом диалоге.
В мире стереотипов
– Исследование охватывает два десятка лет, вы сами живете в Эстонии более 10 лет. Как вам кажется, в стране предпринимают усилия по налаживанию диалога?
– Есть куда расти. В 2010 году этот процесс был более активным. Но после 2014-го он пошел на спад. Мне кажется, особенно важно – больше писать и говорить о проблемах русскоязычного населения на эстонском языке.
Именно поэтому я опубликовала несколько своих статей в эстонских изданиях. Наша монография тоже выйдет на эстонском языке. Потому что многие проблемы, которые кажутся нам, русскоязычным, совершенно очевидными, для эстонцев не очень понятны.
Например, часто звучит вопрос: почему русскоязычные люди за столько лет так и не выучили эстонский язык? Но огромное количество практических проблем невозможно объяснить просто как «нежелание».
– Что касается стереотипов о русскоязычных в Эстонии – что-то поменялось, если сравнивать 1990-е годы и 2000-е годы?
– Не думаю. Потому что если бы эти стереотипы серьезно поменялись, тогда мы могли бы говорить об успешной интеграции.
Проблема – как раз в том, что каким было такое стереотипное восприятие русских, таким и остается.
– Эстонский русский – он какой?
– Разный! Приписать единые характеристики всем людям невозможно. Мы можем говорить о том, какие проблемы волнуют тех, кто определяет себя как русскоязычный в Эстонии. И, соответственно, по каким критериям они выстраивают свою идентичность.
Причем в разные периоды – по-разному. Вы же сами понимаете: для человека атеистических взглядов вопросы, связанные, например, с русской православной церковью, могут и не затрагивать глубинные аспекты самоощущения. А вот для верующего человека, православного и воцерковленного, при этом интегрированного в эстонское общество – говорящего по-эстонски, живущего среди эстонцев – тема церкви может восприниматься совсем иначе, гораздо глубже.
Поэтому попытка ответить на вопрос «какой он – эстонский русский» сама по себе ведет к формированию стереотипа.
Если бы вы спросили: «А какой он – эстонец?» – мы бы тоже начали перечислять шаблоны. А это – неправильно и антинаучно.
Кризис – это временно
– Как вы думаете, ваше исследование могло бы быть полезно политикам?
– Честно говоря, я мечтаю об этом. Именно поэтому я стараюсь делать исследование максимально содержательным и понятным – публикую дополнительные статьи, интервью, пишу на эту тему, чтобы информация доходила до широкой аудитории, в том числе – и до тех, кто принимает решения.
Мне бы очень хотелось, чтобы политики, эстоноязычные и русскоязычные, прочитали бы нашу работу и посмотрели бы в ретроспективе, что происходило с населением – и эстонским, и русским. И, может быть, как-то скорректировали бы свои усилия по отношению к интеграции.
– Когда вы собирали данные, не возникало ощущения: «О, а я тоже так чувствую»?
– Нет, для любого научного исследования самый неправильный подход – это соотношение со своими собственными позициями.
Но многие вещи, о которых я прочитала и узнала – о том, что происходило с русскими в Эстонии – заставили устыдиться меня как русского либерала из России, который тоже активно блистал мыслью, что, мол, неужели так сложно выучить эстонский язык?!
Мне было за эту мысль стыдно, потому что сегодня я понимаю, насколько это – неправильное и высокомерное отношение. Я не обвиняю эстонцев, я лишь жалею, что судила, не разобравшись.
– Какие есть пути для преодоления кризиса идентичности русских в Эстонии?
– Любой такой кризис – временное явление. На сегодняшний день мы наблюдаем кризис системы международных отношений, системы мирового порядка. И кризис русской идентичности – это не тот ключевой элемент, который мы должны преодолевать. Мы живем в условиях очень серьезных политических угроз. А любые идентификационные кризисы урегулируются сами по себе – потому что люди живы, люди рассуждают, думают.
* Проект PRG1052 финансово поддерживает Эстонский научный совет.
НАША СПРАВКА
Елена Павлова, филолог, политолог, доктор наук
- 1975 – родилась в России.
- 1992–1997 – Санкт-Петербургский госуниверситет (СПбГУ), филологический факультет, специалист (португальский и французский языки и литература).
- 1997–2000 – СПбГУ, степень кандидата политологических наук.
- 2001–2002 – Дипломатическая школа в Мадриде.
- С 2013 – проживает в Эстонии. Научный сотрудник по политологии в Институте политических исследований имени Юхана Шютте.
