«Может быть, мне все-таки уехать отсюда, иначе — только рехнуться или бухать по-черному. Денег нет. Работы нет. Валить надо, иначе так и останемся в этом болоте», — то и дело повторяет Хельмут Йоорик, пишет Delfi.
Это младший брат Ханно Йоорика из пьесы Рюнно Сааремяэ «Огни Ивановой ночи», которая поставлена Театром проектов Banaanikala, впервые на русском языке. Премьера спектакля состоялась 12 декабря.
Первые слова в спектакле произносит, стучась в соседскую дверь, Ханно: «Не пойму, слышит там кто или нет?» Что героев вообще никто не слышит — очевидно уже с первых сцен. И депрессивный черный малый зал Эстонского театра драмы, и сопровождающая краткие похмельные реплики Ханно знаменитая песенка только усиливают эту очевидность:
Мы с отражением вдвоем
Никак попасть не можем в такт,
Ты, отражение мое,
Все делаешь не так.
Друг друга трудно нам понять,
С тобой мы что-то не в ладу,
Так не сердись, что танцевать
С другими я иду.
Действие происходит с утра 22 июня до вечера Иванова дня, 23 июня. Костер Ивановой ночи, как известно, символизирует победу света над тьмой. Но, по сюжету, это никак не получается. Плохо — все. Братья пьют. Пьют практически постоянно — пиво, водку. Не просыхают настолько, что слова Хельмута, адресованные жене, — святая правда: «Ты еще не знаешь, каким я могу быть трезвый».
Кстати, о жене. Это — Марта, вроде «русская баба». Ханно знает:
«Русская баба — она смирная, особенно, когда есть ребенок».
И советует Хельмуту, чтобы «баба» его не бранила: «Так что делайте детей».
В связи с «бабой» возникает еще одна тема. Интересно, что всплывает она даже в такой бытовой безнадеге, в которой оказались братья из шахтерского городка на северо-востоке Эстонии. Впрочем, как скажет потом Тимур Иликаев, исполнитель роли Ханно, старший брат поднимает эту тему только для того, чтобы разлучить Хельмута и Марту и оставить младшего брата при себе.
«Ведь ты русская?» — в один прекрасный момент обращается Ханно к Марте. Она отвечает: «Нет, украинка». Ханно: «Какая разница?» Марта: «Да я уже больше эстонка». Ханно: «То, что ты по-эстонски говоришь, ничего не значит. Мы здесь живем на своей земле, а ты — гостья. Вы нас пятьдесят лет в рабстве держали». Марта: «А кто ваше говно разгребает?» Аргумент. После этого Ханно замолкает.
Время от времени он ударяется в воспоминания: «А раньше здесь такая жизнь была…» А теперь получается — напиться, захотеть «расхерачить» дверь соседке, поджечь жилище вместе со спящим братом, выстрелить в него, велеть оттащить тело в горящий костер Ивановой ночи… И не испытывать ничего. Разве что, наконец, взвыть: «И почему празднуют этот чертов Иванов день?!»
Государство и его праздник оторваны от маленького человека, который этому государству с закрывшимися градообразующими предприятиями, в сущности, не нужен. Где праздничный костер, а где эта спивающаяся «мошка»?
И хотя едва ли не самая светлая картинка детства связана именно с Ивановым костром, на который ходили вместе с отцом, последние слова пьесы — «а помнишь, как наша мама ушла? Это было тоже в Иванов день» — не позволяют усомниться, что «мошке» эту оторванность от праздника жизни своими силами уже не преодолеть.
