В этом году исполнилось 40 лет, как Игорь Ермаков руководит ансамблем «Златые горы». А еще он – баянист и педагог, и дни Игоря Ермакова проходят между репетициями, уроками, концертами и организационной работой – той самой, которая обычно остается за кадром. В разговоре с «МК-Эстонией» он делится размышлениями о музыке и сцене, работе с молодежью и преемственности, о культурной среде в Эстонии и о том, что ему помогает продолжать свое дело год за годом.
С недавнего времени Игорь Ермаков стал замещающим депутатом Таллиннского горсобрания. Параллельно он преподает в Линнамяэском русском лицее, занимает пост директора Маардуского центра культуры и информации, возглавляет Союз русских просветительных и благотворительных обществ, объединяющий 76 организаций различных творческих направлений. А все остальное, смеется Игорь Ермаков, – «это хобби».
«Ученики для меня – как дети»
– Как у вас на все хватает времени?
– Я всю жизнь живу в таком режиме. Когда приехал в Эстонию – это был 1984 год, – сразу устроился работать. Тогда у меня еще не было высшего образования, зарплаты были маленькие, поэтому я работал на четырех работах одновременно.
Однажды меня спросили: «Игорь Викторович, а как вы справляетесь с выгоранием?» Я смеюсь: «А что это?»
Вся жизнь, как калейдоскоп, – мне просто некогда об этом думать.
– Ваши первые ученики до сих пор с вами в ансамбле «Златые горы»? Им, наверное, уже лет сорок?
– В этом году многим исполнится по сорок восемь! (Смеется). В 1985 году в 12‑й школе я открыл спецкласс. Они отучились там восемь лет. Потом я договорился с директором 6‑й школы Ириной Ромашечкиной – так мы вместе прошли десятый, одиннадцатый и двенадцатый классы.
Потом кто‑то уехал из Эстонии, кто‑то покинул ансамбль. Сейчас в оркестре около десяти человек, но из самого первого состава шестеро – с самого первого дня.
У всех своя жизнь – свадьбы, дети, разводы, вторые браки. И все это происходило у меня на глазах.
– Как же вам удается их удерживать?
– У меня никогда не было такой цели. Музыка для них, как и для меня, – это жизнь. Если человек уходит – значит, так надо.
Мои ученики для меня – как дети, и относятся ко мне с большим уважением. И я их, естественно, люблю.
– Обновляете коллектив?
– Еще в школьный период к нам присоединилась аккордеонистка. Есть и бас-гитаристка – я ее сам воспитал в своей эстрадной школе «Аплаус», которая существует до сих пор. Мы ведем отсчет с 1988 года. И еще я пригласил Елену Хачинскую, которая играет на домре.
– Что случилось с другими вашими коллективами? Группа «Айрис» еще существует?
– До сих пор! «Айрис» – один из моих самых любимых проектов. Мы много ездили по конкурсам и часто побеждали – в Беларуси, Литве, Латвии, в Сибири, на Урале.
В следующем году группе исполнится тридцать лет. Причем это тот же состав, который выигрывал престижные конкурсы: например «Утреннюю звезду», которую проводил Юрий Николаев. В 2000 году, когда впервые появилась номинация ансамблей, мы стали первыми лауреатами.
– Что вас тогда поразило на конкурсе?
– Мы до этого с учащимися “Аплауса” несколько раз ездили на конкурс и каждый раз не проходили. А тут все решил жребий, который выпал так, что в первый же день мы попали в состязание с сильным коллективом из Армении – они пели потрясающе.
Все меня тогда жалели: мол, поедете домой.
В первый день мы поем – и жюри ставит нам одну четверку. Им – тоже четверку.
Назначают перепевку, а это – всегда а капелла.
У нас номер был подготовлен. «Айрисы» выступали в ярких париках – зеленый, синий, оранжевый, красный. А в этом номере они снимают парики и поют православное песнопение П. Чеснокова «Да исправится молитва моя…».
Пели первыми.
И соперники дрогнули – началась суета. В общем, мы прошли в следующий тур. Финала ждали почти десять дней. Жить в Москве дорого – гостиница, питание. В финале в жюри были Евгений Крылатов, Игорь Крутой, Евгений Дога, продюсеры, композиторы – серьезный состав.
В зале присутствовал и посол Эстонии в России Тийт Мацулевич, три тысячи зрителей скандировали, болели за нас. Мы выиграли!
Потом нам предлагали раскручиваться в России. Но мы решили, что останемся в Эстонии. Обратно возвращались счастливые, но уже без денег – до Петербурга ехали в общем вагоне, я за свои деньги билеты покупал.
Кстати, после этого нас пригласили в Армению, и там мы тоже взяли Гран-при.
«Баян – это желание бабушки»
– Как вы оказались в Таллинне?
– Я родился в Карелии. Мама там заканчивала школу. Вообще она с Украины, украинка. После войны, как рассказывала бабушка, их вербовали на лесоповалы: обещали деньги, жилье. Но они там не прижились и потом уехали.
Мой отец школу заканчивал в Таллинне. Бабушка с дедушкой жили здесь с 1946 года. Они белорусы. У них сожгли деревню, возвращаться было некуда. Я как‑то спросил у деда: почему он выбрал именно Таллинн? Он рассказывал, что после ранения оказался в Кронштадте. Куда ехать – непонятно: деревни нет, ничего нет. И кто‑то ему сказал, что в Таллинне самый дешевый хлеб. Вот они и поехали.
Дед у меня был человек прославленный. Простой слесарь, но отмеченный грамотами и Верховного Совета, и Совета министров. Он был настоящий трудяга. Всю жизнь проработал в тресте «Таллинн-строй», они возвели немало объектов.
Так вот, отец после окончания школы уехал. Он был инженером-железнодорожником, строил железнодорожные мосты. Первое место службы – Суоярви, небольшой городок в Карелии. Там я и родился. Потом мы жили в Петрозаводске, но в детстве у меня начались серьезные проблемы со здоровьем и нужно было менять климат, поэтому бабушка забрала меня к себе на Донбасс, в Константиновку.
Там я заканчивал школу, потом училище в Дзержинске (сейчас это Торецк). Фактически этих городов сегодня уже нет – ни Дзержинска, ни моей Константиновки.
После этого я поступил в Харьковскую консерваторию. А после первого курса приехал в Эстонию и перевелся на заочное обучение. И с 1984 года я постоянно живу в Эстонии.
– Насколько знаю, у вас были прекрасные педагоги…
– Да, мне очень повезло. Один из них – выдающийся преподаватель Владимир Подгорный. Его знают во всем баянном мире. Это была величина.
Он был слепой, без фаланг пальцев, но гениальный музыкант и композитор. Второй мой педагог по дирижированию – Константин Леонтьевич Дорошенко – человек легендарный. Когда я у него учился, ему было 86 лет. Он видел Глазунова, помнил Шостаковича – бывал на премьере его первой симфонии. Образование в Харькове я получил действительно сильное. Окончил консерваторию в 1988 году.
– Вы же умеете играть и на балалайке, и на домре, и на бас-гитаре. Но почему все‑таки главным инструментом выбрали баян?
– Игра на музыкальных инструментах – это как изучение языков: выучил один – второй и третий идут легче.
Но моим первым инструментом был не баян. У бабушки на стене висела семиструнная гитара. Бабушка музицировала и научила меня играть.
Вообще, баян – это было желание бабушки. Мой дядя, родной брат мамы, играл на этом инструменте. Баян был и у моего одноклассника. Он пошел заниматься, а бабушка сказала: «И ты иди».
Но занимался я не в музыкальной школе, а в музыкальном салоне при комбинате бытового обслуживания. Там не было сольфеджио – только практика. Я три года там учился игре на баяне по самоучителю. Когда весь его переиграл, преподаватель просто не знал, что со мной дальше делать.
В школе я учился хорошо и в седьмом классе выиграл городскую олимпиаду по математике в Константиновке. И поехал на областную в Донецк: там население – пять миллионов. Я неплохо выступил, и мне предложили поступить без экзаменов в интернат при Донецком университете, с физико-математическим уклоном.
Когда я рассказал об этом бабушке, она мне показала фигу и говорит: «Вот тебе вся твоя математика. Я что, зря три года за баян платила? Пока не закончишь – никакой математики».
После этого я поступил в музыкальное училище.
Мне было всего 16 лет, а в городе был сильный ансамбль при Доме культуры. У них забрали басиста в армию, и я попал в лучший коллектив города – тогда это был ВИА. И стал играть на бас-гитаре. Потом был джазовый коллектив – впоследствии в Таллинне этот опыт тоже пригодился.
Хороший баян у меня появился, когда я поступил в консерваторию, тогда подключились родители, бабушки, дедушки – все собирали деньги на новый инструмент. Баян, который мне купили в 1982 году, стоил 3300 рублей. Это было полмашины.
– Еще одна веха вашего творческого пути – сотрудничество с эстонским композитором Урмасом Сисаском, который писал свои произведения специально для вас. Как это было?
– Да, это был особенный человек. К сожалению, он недавно ушел.
С Урмасом меня познакомил Валерий Петров, мой друг, руководитель хора духовной музыки Orthodox Singers. Урмас послушал, как я играю, – ему очень понравилось. У Сисаска была обсерватория, он увлекался звездами. Это композитор, который к сорока годам написал музыку про все созвездия Северного полушария. У него целый фортепианный цикл на эту тему.
Урмас вводил баян в свои партитуры. Первым большим произведением была хоровая опера «Лабиринт» – для хора, камерного оркестра, колоколов, солистов и баяна. Это был очень простой, теплый человек и при этом невероятно талантливый композитор. Очень жаль, что он рано ушел. Сейчас я уже ни с кем не сотрудничаю – есть музыканты, которые играют лучше меня. Даже мой сын играет лучше.
«Передать некому»
– Как вы считаете, что‑то изменилось за последние годы в культурной жизни Эстонии?
– Очень сильным центром стала Вильяндиская академия культуры – теперь это высшее учебное заведение с великолепной материально-технической базой. Мы и со «Златыми горами» несколько раз участвовали в фестивале в Вильянди. Там действительно все на высоком уровне. Я вижу, что и в музыкальных школах уделяют внимание именно этнической музыке.
Другое дело – русская народная музыка. Например, у нас в репертуаре есть белорусские, казачьи, украинские, славянские программы. Но здесь, к сожалению, притока музыкантов нет.
Поэтому я понимаю: я уйду – и со мной уйдет этот коллектив. Передать это некому. Школы нет.
– А преемники? Ваш сын Иван – прекрасный баянист.
– Он – музыкант уже другого порядка. Он не воспитывался на народной музыке, он играет классику, современные мелодии.
– Как вам удалось привить ему любовь к музыке?
– Я как раз не хотел, чтобы сын становился музыкантом. Слишком хорошо понимаю, что это за судьба в Эстонии – на собственном примере.
Для меня музыка всегда была, скорее, хобби. Зарабатывать этим я не мог, поэтому всю жизнь параллельно занимался другой работой. Сыну я бы этого не пожелал. Но я видел, что Ваня способный и у него есть интерес. Итог: он участвовал примерно в пятнадцати конкурсах, почти везде – первые места, гран-при.
Последний Гран-при он завоевал совсем недавно в Каунасе. Когда Ваня выходил играть, в зал заходила толпа – конкуренты, участники, педагоги консерватории. Я был поражен!
– Звездной болезни нет?
– Нет. Воспитание жесткое. Если что‑то даже намечается – от папы и мамы быстро прилетает.
– Ваша супруга – тоже творческий человек?
– Она творческий менеджер. Мы учились вместе в международном институте в Петербурге. Для меня это второе образование – арт-менеджер. Я получил его, когда мне было за сорок, учился менеджменту в сфере культуры у сильных педагогов. И супруга тоже.
Мы вместе с ней проводили международные конкурсы как для взрослых, так и для молодых исполнителей эстрады.
«Меняю акценты»
– Все ваши проекты связаны с русской культурой. В нынешних обстоятельствах вы чувствуете давление со стороны – стало сложнее работать?
– Знаете, я принципиально в своем аккаунте на Facebook пишу «Центр русской культуры», а в скобках – «Центр культуры “Мере”». И, думаю, еще долго так буду писать. Потому что вся моя жизнь, как ни крути, связана с этим центром. Это главная сцена, основная точка притяжения.
Cейчас – и не только в Эстонии, а в Европе в целом – все русское стало довольно токсичным из-за войны и происходящего вокруг. Я это чувствую и потому меняю акценты.
Ведь, по большому счету, я другого и не умею – у меня оркестр русских народных инструментов. Есть инструмент, которого больше ни у кого в Эстонии нет: в 2018 году я привез клавишные гусли. Они – уникальны, единственные в стране.
В этом году я сделал программу «От Рима до Парижа», в которой звучит музыка французских и итальянских композиторов. Премьеру мы сыграли в Центре русской культуры, а 29 ноября съездили с ней в Нарву.
Мне кажется, это может быть интересно и эстонской публике. Тем более, что еще 15–20 лет назад нас часто приглашали эстонцы – на корпоративы, на мероприятия.
Раньше мы много ездили. Я даже написал отдельный проект, с которым мы выступали в маленьких городах Эстонии. И там люди вставали и аплодировали по десять минут после концерта.
Сейчас трудно это осуществлять – прежде всего из-за финансирования. Самая большая статья расходов – транспорт. Я понимаю: если я приеду, скажем, в Пайде, возьму в аренду их хороший зал, заплачу за аренду, за транспорт, людей нужно покормить – чтобы хотя бы выйти в ноль, уже надо ставить цену на билеты. Это риск.
Мы недавно впервые сделали платный концерт в Нарве. В «Ругодиве» 400 мест, а продано было 90 билетов. До этого почти всегда выступали бесплатно при полном зале.
Сейчас готовим еще один концерт – к 15 февраля. Начнется год Лошади, и так совпало, что у нас накопилось много песен про тройки, лошадей, коней. Хватает на целую программу, которую мы и представим в «Линдакиви».
Вообще, у «Златых гор» сейчас репертуар – примерно на семь часов музыки. Лет десять назад, когда мы отмечали юбилей ансамбля, сделали четыре концерта с интервалом в две недели – по полтора часа каждый – и не повторили ни одной песни. Были отдельные программы: украинские песни, казачьи, русские, застольные.
Разные города – одна проблема
– С какими трудностями, по вашему опыту, чаще всего сталкиваются центры культуры в Эстонии?
– В разных городах – свои проблемы, но финансовый вопрос остро стоит у всех. И в целом в сфере культуры он присутствует всегда. Знаю об этом не понаслышке, ведь я 22 года работал заместителем директора Центра культуры «Линдакиви», к тому же много езжу по городам.
В Маарду, на мой взгляд, главная сложность – близость к Таллинну. Возьмем Мууга – большой район, но половина людей там не прописана, и их налоги уходят в Таллинн, а не в Маарду. Если посмотреть, как формируется бюджет во все времена, все стандартно: оборона, образование, социальная сфера – а потом уже культура и спорт.
Кстати, в Маарду в этом смысле – ситуация неплохая. Город заинтересован: коллективы получают регулярные дотации, пусть небольшие, но постоянные.
– Что касается Союза русских просветительных и благотворительных обществ – как удается продолжать его миссию?
– Союз был основан в 1923 году и его восстановили по реституции в 1991 году – по инициативе Николая Васильевича Соловья. Я с самого начала был одним из учредителей.
Помню, первое собрание проходило в здании Пединститута на Нарва мнт. Тогда в Союзе было около одиннадцати организаций, в том числе – и мой «Аплаус».
С 2015 года, после смерти Соловья, мы начали возвращать большие формы – прежде всего фестиваль «Славянский венок». Провели крупные праздники – в 2015‑м, 2017‑м, потом в 2021 году. Финансировал в основном Таллинн.
Последний раз мы смогли провести большой праздник в 2023 году – он был приурочен к 100‑летию Союза.
Когда в городе сменилась власть, финансирование прекратили практически сразу. Планировали фестиваль в 2025 году, теперь перенесли на 2026‑й. Но я понимаю, что и в 2026 году не получится воплотить задуманное.
А ведь это – знаковое событие: 2–2,5 тысячи участников, до 5 тысяч зрителей, и все – бесплатно для публики. Гала-концерт – это только вершина айсберга. На самом деле фестиваль длится около 10 дней, с множеством мероприятий, репетиций, секций, выездов дирижеров, работы с хорами, оркестрами, танцевальными коллективами.
– Вы подаете заявки в фонд «Капитал культуры»?
– Конечно. Но когда проект стоит 70–100 тысяч евро, а тебе дают 5 тысяч – это, мягко говоря, несоразмерно. Только подготовка фестиваля требует порядка 15 тысяч евро в год: дирижеры ездят по регионам, работают с коллективами, все это начинается задолго до гала-концерта.
Тем не менее государство через Фонд интеграции помогает Союзу и всем организациям, и мы очень благодарны за это.
Недавно мы выезжали с делегацией от Минкультуры в Литву, поездку финансировало государство. Я тоже участвовал – мы посмотрели, как там выстроена работа на госуровне. И, честно говоря, меня это поразило, даже зависть взяла.
Оказывается, в Литве работают более 40 польских школ – поляки там основное национальное меньшинство, их больше, чем русских. И при этом действует около 30 русских школ. И все граждане Литвы (после распада СССР Литва предоставила гражданство всем жителям) знают литовский язык.
Кроме того, в семи городах Литвы работают центры национальных культур, где объединены все национальные общества. Их не закрывают – наоборот, там можно бесплатно собираться, проводить мероприятия, репетировать. При правительстве Литвы есть департамент, который занимается нацменьшинствами.
У нас, к сожалению, происходит обратное.
Кайф длиной в жизнь
– Ваши коллективы существуют уже столько лет. Что дает вам силы?
– Я музыкант. И мне это нравится. Если бы у меня не было этого оркестра, я бы давно деградировал. Да, я занимаюсь не так регулярно, как хотелось бы. В идеале – каждый день, но времени на это нет. Но я все равно беру баян и играю. И если бы была моя воля, я бы всю жизнь занимался только баяном и больше ничем.
Я объясняю своим ученикам: артисты выходят на сцену не только из-за денег. Когда ты по-настоящему отдаешься своему делу, посылаешь это в зал, – ты получаешь обратно умноженную реакцию. Когда зал встает, когда кричат «браво», когда слышишь аплодисменты – ты понимаешь, что принес людям радость. И от этого получаешь кайф.
Этот кайф я получаю всю жизнь.
– Скоро Новый год. Дедом Морозом вам доводилось работать?
– Да, и очень долго. С 2000‑го по 2017‑й – каждый год. Причем не только Дедом Морозом: я вообще большую часть жизни работал ведущим – корпоративы, свадьбы, юбилеи. Но в этом году я поеду в отпуск, в теплые края.
– Внучка тоже пошла по вашим музыкальным стопам?
– Нет, у нас в семье все больше спорт. Старший сын – спортсмен, соответственно и внуки у меня спортсмены. Двое внуков – баскетболисты. Одного из них – Тимофея – уже третий год подряд признают одним из лучших баскетболистов своего возраста, он член сборной Эстонии. Забавно, что моему младшему сыну и внуку – по 16 лет.
А внучка – фигуристка. Ей – пять, и она уже участвовала в первых соревнованиях. Так что в нашей семье – культура и спорт (смеется).
– Ваш любимый композитор и музыкальное произведение?
– Если говорить о классике, то это, безусловно, Рахманинов. Любимые произведения – Второй и Третий фортепианные концерты.
Из народной музыки мне близки смешанные формы: этно-рок, этно-джаз. Если говорить о популярной музыке, то за последние шесть лет я дважды был на концертах одной шведской группы – Dirty Loops.
Когда я в 2018 году пришел работать в школу, понял: если хочу быть детям интересен – а это главная задача педагога, – я должен говорить с ними на одном языке. Если я им интересен, тогда могу им что‑то дать.
И я стал слушать то, что слушают они. Рэп в том числе. Я могу поддержать разговор про современных исполнителей, сказать, что мне нравится, а что нет, – и объясняю, почему. Скажем, Оксимирон – я считаю его одним из лучших поэтов современности. То, что он делает с текстом, – это настоящая поэзия. Уровень трибуны Маяковского, если хотите.
– А любимая народная песня?
– Конечно, «Златые горы»! Мы, кстати, долго думали, как назвать ансамбль. Выбрали «Златые горы», хотя во второй строчке поется «и реки, полные вина». Но… почему бы нет?
