Согласно мониторингу качества обучения в Таллинне, более 70% четвероклассников не освоили ни язык, ни предметы, не сформировали учебные навыки.
Результаты педагогов не лучше: экзамен на категорию С1 сдали успешно менее 25% учителей, на категорию B2 – менее 30%. О том, каким был первый год языковой реформы, «МК-Эстония» поговорила с Андреем Канте, директором Тынисмяэской реальной школы и бывшим вице-мэром Таллинна по вопросам образования.
– В сфере образования вы работаете почти 20 лет. Как оцениваете год реформы? Нет ли ощущения, что учителей и детей просто бросили в воду: выплывут – хорошо, а если кто‑то утонет, то это «сопутствующий ущерб»?
– На все риски специалисты указывали – и я, и многие другие еще в 2022 году.
И до сих пор мы можем говорить о том, что переход четвертых классов осуществляется не по щадящей модели. Что значит «щадящая»? Для меня – это устойчивая модель, когда думают не только о факте перехода, но и о том, как дальше будут учиться эти дети.
Педагогов катастрофически не хватает. И в ближайшие годы ситуация не улучшится – все больше людей приходит в школы без должной подготовки. Это неизбежно отражается на качестве обучения. Реформа многослойна и затрагивает благополучие разных сторон.
Я редко когда такие сильные слова использую, но меня раздражает, что политики и часть общества считают переход уже завершенным. На самом деле он только начинается.
И если мы сейчас не будем предпринимать никаких усилий, чтобы дети не выпадали из учебного процесса, нас ждет крах. Не просто одна часть общества не получит качественного образования – мы вообще все пустим под откос.
Сейчас уже не так важна общая картина – значение имеет только то, как справляется каждый конкретный ребенок.
Да, это будет дорого и больно, но необходимо спускаться на индивидуальный уровень и разбираться в причинах. Около 20% детей, вне зависимости от языка обучения, успешно справятся сами: у них есть внутренняя мотивация, они видят перспективу. Но большинство в новых условиях нуждается в поддержке.
Родной язык оказался отодвинут на второй план. А двух часов в неделю катастрофически не хватает, чтобы у детей формировалась грамотная речь. Если функционально ребенок на родном языке не читает, то и на неродном он не будет читать.
– Но у многих детей проблемы с речью. Логопедов не хватает, а русскоязычным логопедам не подтверждают зарубежное образование. Как решать проблему?
– Все начинается в детском саду. Сейчас детский сад родным языком не занимается вообще. И те единичные опорные специалисты, которые еще остались, это – роскошь.
В большинстве детских садов в связи с этой реформой «почистили» абсолютно всех. Теперь в школах мы должны делать ту работу, которую детские сады не могут выполнить. И, конечно, это отодвигает достижение учебных результатов.
В Эстонии русскоязычных логопедов не готовят. Поэтому, на мой взгляд, то, что происходит с квалификацией опорных специалистов, которые получали образование в том числе и в России и действительно хорошо подготовлены, это – нонсенс. Мы спорим о формальностях – о практике, о форме обучения. В конце концов, можно ведь рассмотреть каждую ситуацию индивидуально и дать человеку возможность доучиться в нашей системе. А получается, что ни квалификацию не подтверждаем, ни возможности доучиться не даем. Это патовая система. Дети остаются без помощи.
И что происходит? Выгнали хороших специалистов, и эти люди сейчас частным образом оказывают услуги, а родители вынуждены платить большие деньги. Или же возникает ситуация, когда эту услугу должна закупать школа.
В этом и проявляется отсутствие эмпатии в реформе: мы выставляем специалистов на улицу, а потом пытаемся от них же получить помощь.
Временный вариант
– Можно ли отыграть назад и что‑то поменять в ходе реформы?
– Законодательная база не дает возможности сделать шаг назад. Более того, если мы делаем шаг назад, это значит, что определенные люди получат надежду, что смогут и дальше справляться без языка. Это несправедливо по отношению к тем, кто годами учил эстонский, форсированно занимался сейчас и подтвердил категорию.
Можно было бы предусмотреть смягчение на определенном этапе – временные квалификационные требования. Например, не все опорные специалисты обязаны быть логопедами, чтобы оказывать помощь. Тут, конечно, возразят классические логопеды. Но если у человека есть подготовка в сфере развития речи или он окончил только бакалавриат, без магистратуры, он всё равно может работать над постановкой звуков и помогать детям в учебном процессе. Это не отменяет необходимости логопеда, если соответствующая комиссия даёт направление. Такой подход универсален и мог бы быть полезен и для эстонских школ.
При этом политики должны задуматься о том, как сделать, чтобы те, кто хочет, смогли подтвердить квалификацию.
А сейчас ничего не происходит, я вам честно говорю. Есть политическая договоренность, что логопедов готовит только Тартуский университет. Да, это обосновано: там почти врачебное дело. Но это не значит, что специалистов по развитию речи не мог бы готовить и Таллиннский университет.
– Многих учителей-предметников увольняют, даже если двух баллов не хватило до уровня C1. Можно ли найти им применение в системе?
– Можно, но закон не позволит им долго оставаться на этих должностях.
Учитель, переходя на должность помощника и участвуя в учебном процессе, автоматически подпадает под требование владеть языком на уровне C1. И это логично – ведь все, кто участвуют в учебном процессе, так или иначе формируют грамотность у учеников. Поэтому сейчас это возможно лишь как временный вариант.
Другое дело, что особенно те, кто сдавал экзамен много раз и каждый раз недобирал два-три балла до уровня C1, очень обижены и теряют мотивацию.
За себя и за того парня
– Где же тогда взять учителей, которые заменят ушедших? В Таллинне не хватает 200 педагогов.
– Это перманентная цифра. И очень обидно, что в эпоху технологически развитого государства мы до сих пор не знаем реальной нагрузки учителей и не можем точно посчитать, сколько должно быть расчетных ставок в системе образования.
Посмотрите, какой нонсенс: учитель работает на полную ставку – 22 контактных часа. Есть педагоги, которые соглашаются, а иногда и вынуждены работать больше, чтобы зарабатывать больше. Система порочная: они берут на себя дополнительные часы, но трудовое законодательство не позволяет оформить это как полторы ставки. Все равно числится 1,0. В результате государство не видит реальной картины: у всех – 1,0, а фактически нагрузка выше. В среднем – 1,3–1,4 ставки, если исходить из моего опыта в двух школах.
Получается, что один учитель работает за себя и еще за треть недостающего коллеги.
Однажды в 2017‑м мне нужно было найти 17 новых педагогов. Кандидаты были, и квалифицированные тоже. Тогда еще была возможность заключать временные договоры с теми, кто не имел языковой категории.
Конечно, мы прописывали обязательные требования, чтобы человек совершенствовал эстонский язык. И большинство все‑таки учились и остались в системе.
Сейчас часто бывает так: я беру человека, который хочет работать. У него есть образование на уровне бакалавриата. Но я точно знаю, что на месте придется организовывать для него обучение. То есть в процессе работы он будет получать дополнительную поддержку. И вопрос – кто ее будет обеспечивать?
Часто к администрации относятся пренебрежительно: мол, руководство должно «разрулить».
А теперь представьте школы, где с начала учебного года принимают по 20–30 новых учителей. Попробуй всех обучить, дать обратную связь, сделать так, чтобы они не сбежали после первого месяца работы.
Да, многие из тех, кто приходит сейчас, в основном без квалификации. Некоторые говорящие по-эстонски коллеги утверждают, что у них есть чувство миссии – и это замечательно. Но методическая база не менее важна. Если ее нет, недовольны остаются все: и сам учитель, у которого свои ожидания от работы, и дети с родителями, если педагог не справляется с обязанностями.
К сожалению, сейчас методической поддержки почти нет. Можно было бы организовать короткие экспресс-курсы для тех, кто приходит в систему, – что‑то вроде программы Noored kooli, где дают сжатую и быструю педагогическую подготовку.
Отчасти эту задачу выполняет Центр методики и компетенций при Таллиннском Доме учителя, который я имел честь в свое время создать. Хотелось бы верить, что он не просто продолжит работу, а расширит свои возможности.
– Нынешняя зарплата учителей соответствует их нагрузке? Или снова придется бастовать?
– То, что учителя пошли бастовать, значит – точка кипения достигнута.
Учитель через учебную программу получает миллион обязанностей – так же, как и владелец или администрация школы. Даже если все это не прописано напрямую, в программе заложена определенная философия. Мы привыкли ее критиковать, но там очень хорошо описан идеальный вариант: разностороннее развитие ребенка. К этому нужно стремиться.
Вопрос только в том, есть ли у нас ресурсы, чтобы этого достичь. И вот здесь возникает колоссальный диссонанс. От учителя требуют все, что прописано в идеале. Но надо помнить – учитель уже работает за себя и за того недостающего коллегу.
Но одним только повышением зарплаты проблему не решить – это краткосрочный эффект. Мы поднимаем зарплату, а учителей все равно не хватает. У этого шага есть два последствия. С одной стороны, можно ненадолго повысить удовлетворенность работой. С другой – конкурентоспособная зарплата действительно способна привлечь новых специалистов. Я в этом уверен. И тогда можно хотя бы частично перераспределить нагрузку и стремиться к тем идеалам, которые описаны в учебной программе.
Сейчас же мы без базовых ресурсов пытаемся получить отличный результат. Я не удивлюсь, если учителя снова начнут бастовать.
У многих уже появляется чувство безнадеги. А есть и те, кто, несмотря на зарплату, все равно полностью выкладывается – таких, кстати, большинство. Нужно реально оценить, что из программы мы в состоянии выполнять каждый день, а что можно отложить. Тогда нагрузка, возможно, снизится. Но никто такой «инвентаризации» проводить не хочет.
Мы точно знаем, сколько стоит высшее образование – университеты до цента посчитали расходы на одного студента. А знаем ли мы, сколько стоит школьная учебная программа на одного ученика?
Формально есть подушное финансирование, но в реальности никто не подсчитал, сколько стоит выполнение программы. И, похоже, ни у кого из власть имущих нет заинтересованности разобраться. За что должен платить владелец школы, а за что – государство? Каков вклад каждой стороны? И, исходя из этого, какую зарплату должен получать учитель за свой вклад? Этого понимания нет.
Что касается нашей школы, то учителя не получают много. Я знаю большие школы, где зарплаты, наверное, намного выше.
Залп из всех орудий
– В одном из интервью вы сказали, что остаетесь в сфере образования, чтобы в отдельно взятом учебном заведении можно было бы влиять на процессы. Расскажите, насколько это возможно в рамках системы и реформы?
– На самом деле школа – это отдельный организм. Мы можем влиять на процессы в ней довольно просто – если есть мотивированные коллеги с чувством миссии. Наших педагогов действительно отличает мотивация и стремление к результату.
Сегодняшняя ситуация похожа на залп из всех орудий. С одной стороны, это дает сильный положительный эффект, а с другой – может оказаться разрушительным. В первый год перехода мы внедрили все возможные методы поддержки, которые школа могла получить извне и должна была организовать внутри.
Это и школа полного дня для тех, кто нуждается в помощи, и помощники учителей. Отчасти мы пытались одним махом решить сразу несколько задач: например, развитие языка у тех педагогов, у которых есть уровень B2, чтобы они работали помощниками учителей. Не могу сказать, что это дало отличный результат, но некоторые почувствовали в себе силы и мотивацию продолжать учить язык.
Мы использовали все меры поддержки, которые предоставлял город. В итоге – да, с учетом наших более мотивированных учеников – результаты заметны. Но я ни в коем случае не хочу приуменьшить вклад самих учителей. Мы используем все возможные методы.
Наша задача – в течение пятого класса, если нужно, перевести кого‑то на индивидуальную программу и заниматься с ними на индивидуальном уровне. Это очень трудозатратно и очень тяжело. Но я осознаю свою ответственность.
Если мы сейчас ничего не сделаем, то результат будет плачевный. Мы не должны ждать шестого класса.
– Почему нет учебных пособий? Как ваша школа выходит из положения?
– Печатаем без конца на принтере. Методическая часть только развивается. К счастью, у нас есть коллеги, которые пришли из детских садов с языковым погружением. И есть те, кто учился в том числе и в Нарвском колледже – он дает обучение именно по методической части. Здесь я снимаю шляпу и низкий им поклон. Если бы только они могли расшириться и принимать больше студентов!
Почему до сих пор нет учебных пособий – для меня загадка. Когда я еще работал рядовым учителем, министром образования был господин Осиновский. На одном из круглых столов мы обсуждали, что нужно для повышения качества преподавания эстонского и предметов на эстонском языке. Я тогда как представитель школы с языковым погружением говорил именно об учебных материалах. И уже тогда нам обещали: вот-вот они появятся.
Прошло 12–13 лет. И каждый новый министр образования повторял то же самое: скоро будут. А теперь, когда нужда стала острой, выяснилось: у государства нет даже готовности найти поставщика, который эти учебники напишет. Но ведь велосипед изобретать не надо. У нас есть множество талантливых авторов, уже создано огромное количество материалов. Нужно хотя бы собрать экспертную группу по каждому предмету, систематизировать эти наработки, проверить их соответствие программе.
Один авторитетный специалист сказал: если сегодня заказать комплект учебников до девятого класса включительно, он будет готов не раньше чем через четыре года. Мы готовы ждать?
Самые уязвимые
– Более 70% четвероклассников не справились с уровневой работой. Почему именно четвертый класс выбран для перехода на эстоноязычное обучение?
– Я задавал этот вопрос Министерству образования. Но однозначного ответа не получил. Говорят, чтобы ускорить темп реформы. На самом деле, практика наших соседей в Латвии показывает, что седьмые классы намного лучше бы справились, чем четвертые. Анализ рисков показывал, что четвертые классы – это самая уязвимая целевая группа перехода.
– Во многих интервью вы говорите, что у детей за год не сформировались учебные навыки. Что это значит?
– Учебные навыки – это базис. Главная роль основной школы – именно закрепить учебные навыки так, чтобы ребенок мог в любых условиях получать знания, учиться, анализировать и так далее. Представьте себе: целевая группа – четвертые классы, дети, которые учились в ковидное время, как минимум два года учили эстонский язык в объеме двух часов в неделю. На родном языке они учились читать функционально, что тоже – учебный навык. Сформировались ли все эти навыки к четвертому классу? Я сомневаюсь. И тут меняется язык, нужно осваивать новую терминологию, поменялись учителя.
Задача педагога – дать ребенку базовые навыки: чтобы тот знал, куда обратиться с проблемой, знал бы структуру домашнего задания и т. д. Ребенок усваивает основы. На иностранном языке учиться трудно, но если ученик знает базовые моменты, то дальше процесс идет быстрее. Совсем иначе, если учитель методикой не владеет. Если он только пришел в школу и в шоке от того, что дети не говорят на целевом языке (то есть на эстонском – прим.ред.). А ведь они действительно не говорят: у многих уровень А1–А2, начальный. И вдруг такого ребенка заставляют читать тексты уровня В2–С1.
Чем учителя занимались в первый год реформы? Пытались дать язык.
Но в то же время обесценивать этот год тоже нельзя. Я смотрю на своих учителей, на коллег из других школ. Все старались, но результаты – разные. И поэтому сейчас, если мы на индивидуальный уровень не перейдем, дети выпадут из учебного процесса.
Нужно сказать и несколько положительных слов: государство предоставляет школам пусть и небольшую, но мотивационную поддержку в виде денег. То есть понимает, что работа на родном языке и работа на другом языке – это разные подходы.
Рутина достижений
– Каким будет пятый класс? Чем родители могут помочь детям?
– Мотивацию не восстановить никакими психологическими терапиями. Нужно создавать рутину достижения, на мой взгляд. Ставить маленькие цели и систематично их достигать, давать ребенку обратную связь – и тогда мотивация вернется. Еще раз подчеркну: тех, кто выпадает из учебного процесса, нужно переводить на индивидуальные программы.
– А школы потянут?
– На сегодняшний день – нет. Я видел детей, у которых все погасло и потухло в связи с переходом на эстонский язык обучения. Никто же не сделал поправку, что, например, в таллиннской системе образования довольно много детей беженцев из Украины. Учителю приходится подстраивать учебный процесс и под того, кто успевает, и под того, кто вообще не понимает.
Я считаю, что школа должна сделать все от нее зависящее, а родителям не нужно бояться. Если они видят, что у ребенка выработалось негативное отношение к учебе и никакого развития нет, значит – руки в ноги и бежать в школу, брать карту индивидуального развития и идти с ней в Rajaleidja – требовать специализированную поддержку. Родители должны понимать, что если они не будут срочно решать эти проблемы (а ведь мы не можем исключать, что язык является препятствием к обучению), то, к сожалению, не будет никакого прогресса.
– Как будут справляться дети с особыми образовательными потребностями?
– Совсем недавно был разговор с родителем третьеклассника. Школа по собственной инициативе заранее готовит детей к переходу на эстонский язык обучения и внедряет единичные предметы на эстонском, и у ребенка появились определенного рода проблемы. И родители у меня спрашивают, что в таком случае делать? Отвечаю: это – четкий сигнал, что вы не должны ждать.
От школы появилась рекомендация – мол, подождем и посмотрим, что будет в четвертом классе. Но если сейчас в рамках сорока процентов предметов ребенок не хочет учиться, то зачем ждать тогда, когда будет все на эстонском языке? Я бы посоветовал сходить в Rajaleidja и посмотреть, что посоветует психолого-педагогическая экспертиза. Если с первого раза не получилось, значит, надо еще раз идти и спрашивать, в чем дело. Вот когда до первопричины доберутся, тогда появится возможность эффективно и быстро помочь.
Пока еще можем исправить
– Покинув должность вице-мэра, вы как‑то анализировали свой предыдущий опыт? Может, что‑то сделали бы по-другому сейчас или о чем‑то жалеете?
– Я абсолютно ни о чем не жалею. Разве что о том, что некоторые начинания не удалось довести до конца. У меня была цель – сделать переход максимально безболезненным в так называемый «декларационный год», когда мы заявили, что переходим на эстонский язык обучения.
В то же время я прекрасно понимаю: это настолько масштабная реформа, что завершится она не к 2030 году, а гораздо позже. Закончится лишь тогда, когда при назначении школы вопрос домашнего языка перестанет иметь значение.
До этого еще очень далеко, и жаль, что не все это понимают.
– Один из аргументов реформы – русскоязычные дети должны быть более конкурентоспособны. У школьников, которые стали первыми в этом переходе, будут проблемы с учебой в дальнейшем?
– Надо понимать, что и в обычных условиях, обучаясь на родном языке, после девятого класса сотни выпускников основной школы становятся диванной молодежью.
Это значит, что они не работают и не учатся. Для такого маленького общества это вообще допустимо? Но это не значит, что мы не можем сейчас исправить ситуацию. Пока еще можем.
Я не теряю оптимизма. Наша школа проделывает большую работу, несмотря на двойной прессинг: с одной стороны требования закона, с другой – обоснованная тревога родителей за будущее своих детей.
НАША СПРАВКА
Андрей Канте
- Родился в 1986 г. в Таллинне
- Учился в Ласнамяэской русской гимназии (1993-2005)
- 2006–2019 гг. – учитель биологии и химии и руководитель по развитию в Таллиннской гуманитарной гимназии
- 2007–2010 гг. – техник-лаборант в Эстонском морском институте Тартуского университета.
- 2008 г.– окончил Таллиннский университет (TLÜ), степень магистра (морская биология и защита окружающей среды).
- 2013 – 2015 гг. – степень магистра управления образованием (TLÜ).
- С весны 2017 г.– директор Ласнамяэской гимназии.
- С августа 2019 г. стал параллельно руководить и Ласнамяэской русской гимназией.
- 2021 г. – был избран в Таллиннское горсобрание.
- Май 2023 – апрель 2024 года – вице-мэр Таллинна по вопросам образования.
- C 1 июля 2024 года – директор Тынисмяэской реальной школы.
- C 1 июня 2025 года – председатель объединения директоров школ Таллинна.
