Актер, хореограф, фотограф, педагог – за десятилетия на сцене он сыграл сотни ролей и получил десятки наград. В прошлом году его сократили в родном театре, но он продолжает играть в некоторых постановках на сцене бывшего Русского театра. В Международный день театра он вновь выйдет на сцену в роли Брюскона в спектакле «Лицедей» режиссера Миндаугаса Карбаускиса. Накануне этой даты «МК-Эстония» поговорила с артистом о профессии, о «неудобных» людях и о том, почему театр по-прежнему способен менять человека.
– Актер, хореограф, фотограф, музыкант, педагог – у вас много творческих ипостасей. Как вы переходите из одного состояния в другое?
– Я во всем этом живу постоянно. Это – ветви одного дерева. Есть спектакль – я репетирую. Нет спектакля – фотографирую. Нет съемок – думаю о выставках. Или готовлюсь к концерту.
Какое главное слово в жизни? Творчество! С него начались и мир, и любовь. Сейчас все разрушается. Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь и мое творчество стали для кого-то ступенькой к чему-то прекрасному.
Поэтому я люблю преподавать, люблю творческие встречи, где можно поделиться своим опытом, знаниями.
– Вы как педагог рассказываете молодому поколению и о минусах актерской профессии? Как вы считаете, какая она – нынешняя молодежь?
– Я же должен их предупредить (улыбается). А если говорить о поколении в целом, все остается примерно так же, как и раньше. Есть сильные, умные, смелые люди – активные. А есть те, кого трудно чем-то заинтересовать. Так было всегда.
Другое дело, что изменилось время. Сегодня оно во многом уводит людей от внутренней цельности. И это – большая проблема. Все чаще внешняя политика оказывается важнее жизни самих людей – тех, кто, по сути, и создает страну. И в этом, на мой взгляд, – одна из главных бед нашего времени.
Палитра чувств
– По внутреннему совпадению, какая из сыгранных ролей вам ближе всего?
– Мне нравятся все. В каждой из них – частица меня.
Мне в целом интересно в профессии, потому что палитра чувств – огромная, и в духовном плане театр обогащает – причем не только зрителя, но и артиста.
– Многие театралы до сих пор вспоминают постановку «Эти свободные бабочки». Если бы сегодня снова поставили этот спектакль, он бы имел успех?
– Боюсь, он бы прошел на внешнем эффекте, «на хайпе», как говорится.
Потому что многое зависит от ценностей. Тогда у нас была другая внутренняя основа. Я видел, как этот спектакль поставили в Петербурге. Пусть меня простят, но мне показалось, что артисты играли просто комедию – трюки, шутки, легкость.
А у нас получилась комедия, после которой люди плакали. И до сих пор вспоминают именно те моменты.
Иногда театр дает то, ради чего сегодня люди идут к психологам. Он заставляет думать и чувствовать.
– Последняя премьера – «Дон Кихот». Вы не боитесь, что современный зритель сочтет вашего персонажа устаревшим?
– «Дон Кихот» – самая переводимая книга в мире после Библии. Мой герой не умел бороться за свое счастье привычными способами. Но его душа настолько чиста, что в нее каждый готов плюнуть: «Ну дурак же».
Есть даже такое искаженное представление: если человек не украл – значит, он просто дурак, не умеет. И очень многие, к сожалению, живут именно с такой логикой.
Для меня Дон Кихот – это князь Мышкин. Только через двадцать-тридцать лет. Повзрослевший, прошедший через жизнь.
Такие люди нужны, но сегодня их, скорее всего, просто затопчут. Потому что они невыгодные, неудобные. И тогда, и сейчас.
Неудобные люди всегда вызывают сопротивление.
Бывает, ты делаешь что-то правильное, хорошее. По совести. А потом вдруг понимаешь: рядом есть те, кто так не может. И они начинают тебя ненавидеть – за то, что ты дал им возможность ощутить собственную несостоятельность. Отсюда и зависть, и глупость, и весь этот сумасшедший мир.
Как часто бывает – артисты, не нужные в своем театре, становятся известными за рубежом. Потому что их тоже считали «неудобными». А неудобный артист – это, как правило, тот, у которого есть своя позиция. И хороший артист редко бывает удобным…
– Если бы сейчас довелось сыграть князя Мышкина, вы сыграли бы иначе?
– Наверное! Объясню на примере другой постановки – «Пять вечеров», которую, к сожалению, сняли из репертуара. А это был живой и нужный спектакль. И я понимаю, что сегодня поставить его так же уже невозможно. Другое мироощущение.
Сейчас очень быстро можно стать режиссером. В двадцать лет – уже режиссер. Что-то придумал, соединил – музыку, звук, свет, видеоэффекты… Формально – спектакль есть.
А раньше режиссер вынашивал идею. Он долго жил темой, больной темой, которая тревожила его душу. Так рождались знаковые работы.
Спектакль должен попадать в сердце. В этом и сложность государственных театров: нужно находить действительно актуальные постановки. Они могут быть даже легкими и смешными – но при этом качественными и содержательными.
Театр – это миссия, а не площадка для личных амбиций. Сейчас же театр нередко расстраивает меня своей поверхностностью.
Роль или боль
– Насколько ваш персонаж в «Лицедее» перекликается с вами, с вашими чувствами?
– Каждое слово. Мы же зачастую не в силах признаться себе в чем-то. Когда я впервые прочитал эту пьесу, она показалась мне тяжелой. Но потом мы начали разбирать ее вместе с Миндаугасом (литовский театральный режиссер Миндаугас Карбаускис – прим. ред.). Он так кропотливо, тщательно все раскладывал – и вдруг вскрылось столько смыслов!
Каждый раз, когда мы играем этот спектакль, открывается что-то новое. Чуть меняешь внутренний вектор – и вдруг возникает совсем иная интонация. Это удивительно.
Я понимаю своего героя: он все время стремится к совершенству. Злится на несовершенство – и на других, и на себя. Сомневается. Но при этом должен держать форму, держать удар.
То же самое происходит с людьми и в жизни.
– «Лицедей» – это в том числе история о страхе актера остаться без роли. Насколько важно артисту ощущать свою нужность?
– Я ведь пришел в театр, чтобы быть полезным. Но, если честно, сейчас вопрос занятости меня мало волнует. Я могу остаться без роли. И готов к этому. Потому что роль – это всего лишь роль.
Если она хорошая, то действительно помогает людям. У меня были такие спектакли: «Эти свободные бабочки», «Идиот», «Пять вечеров», «Лицедей». Тонкие истории, которые брали за душу.
Были и более простые – и они тоже нужны.
– Были роли, от которых вы отказались и ни на секунду не пожалели? Или, наоборот, не отказались – и потом сожалели?
– Конечно, были. Бывало, что и на поклон было стыдно и неловко выходить.
К сожалению, критерии размываются. Нет уже старшего поколения, которое могло бы что-то сказать, оценить – как раньше у нас было.
Херардо Контрерас, Евгений Власов, Тамара Солодникова, Анастасия Бедрединова, Борис Трошкин и другие – они всегда могли высказаться, и к ним прислушивались.
– А вы сейчас себя не ощущаете в роли того самого поколения, которое могло бы высказать свое мнение?
– Я могу сказать, но кто спросит?
От дофамина к размышлению
– В апреле у вас день рождения, как будете отмечать?
– 27 апреля прошлого года у меня был юбилей, и, по традиции, весь год считается юбилейным. В числе прочего, и в связи с этим мы выпустили тогда спектакль «Лицедей».
Так вот, закончить свой юбилейный год я хочу концертом, который состоится 26 апреля. В программе примут участие мои друзья, артисты, приедет певица из США. Мы с ней записали песню и споем ее вместе на концерте – это будет премьера.
А с 27-го я начну какую-то другую жизнь. Другую – потому что все в жизни меняется. И слава Богу.
– Уже есть планы?
– Конечно, у меня их очень много. С продюсерской компанией Publica Productions мы готовим новую постановку. Пока не буду говорить, какую.
Кроме того, я вынашиваю свой личный проект – танцевальный моноспектакль. Это очень трудно. Для этого надо душу свою встряхнуть.
– Сложнее ли сегодня удержать внимание зрителя?
– К сожалению, медиа и интернет приучили людей к «быстрому дофамину» – включиться, пролистать, получить мгновенную реакцию. А подумать, задержаться, – это могут не все. Общая тенденция человечества – люди ограничивают себя в чувствительности к миру. Стараются меньше включаться. Хотя при этом оскорбляют, пишут, выплескивают столько негативной энергии в соцсетях, что порой думаешь: лучше бы направили ее в другое русло.
Константин Богомолов, к которому можно по-разному относиться, недавно высказал мысль, которая показалась мне мудрой: театр все чаще начинают строить от зрительского восприятия, «с той стороны», а не от сцены. Потому что публика считает, что уже все видела и все знает. А это – неправильно.
Но думающая публика тоже есть, безусловно.
– Что посоветуете тем, кто в нынешних обстоятельствах принципиально не хочет посещать театр?
– Театр существует только тогда, когда в него приходят зрители. Кто-то сказал, что это – своего рода энергетическая станция, необходимая человеку. Именно здесь можно зарядиться, прожить те эмоции, которые нам жизненно необходимы. Иначе человек теряет ориентиры, правильные направления восприятия жизни.
Поэтому театр был, есть и будет. Даже если когда-нибудь на сцене появятся клоны, цифровые образы, видео – живой театр все равно останется востребованным.
В театр нужно ходить в любом случае. Я смотрел постановки в разных театрах мира. Видел слабые спектакли в сильных театрах. Иногда смотришь и понимаешь – не мое. Но и неудача – тоже опыт.
Я знаю одно: Русский театр – я так и говорю «русский», потому что он не эстонский, не немецкий, не еврейский, не английский, это русско-язычный театр. У него может быть название «Сюдалинна», но по сути он остается Русским. Так вот, этот театр – как культурный столп.
Да, есть много маленьких театров, которые могут казаться заменой большому профессиональному театру. Можно сказать: зачем он нужен, если вокруг столько всего?
Но маленькие театры – всегда в зоне риска. Они могут погаснуть, как маленькие звезды.
Если они исчезнут, а большой театр к тому времени будет закрыт именно по причине, что, мол, «есть же маленькие», – тогда столп русской культуры в нашей стране просто исчезнет. Этого дерева здесь больше не будет.
Останутся отдельные попытки артистов что-то организовать, локальные проекты. Но масштаба уже не будет. И это станет большой потерей.
Относиться к театру нужно иначе. Мир сегодня живет, к сожалению, злостью и местью. Но меняется время, меняются люди. На место бездарных могут прийти талантливые. Поэтому надо просто это место беречь, относиться к театру добрее, иначе мы можем лишиться значимой сферы нашей жизни.
«Дали шанс – иди до конца»
– В одном из интервью вас называли баловнем судьбы. Когда судьба действительно вас баловала, а когда проверяла на прочность?
– Судьба ведь балует как? «Видишь там колодец? Лети». И ты летишь.
Судьба отправляет туда, где нужно самому что-то сделать, чтобы встать на ноги.
А когда она проверяет на прочность, будто спрашивает: «А сам ты можешь? Или тебя все время нужно подталкивать?»
Таких моментов в моей жизни было много. Например, когда я уехал в США. Сейчас понимаю – это и был тот самый «колодец». Я поехал без языка, без денег, без какой-либо поддержки. В театре меня уволили – и я оказался один в чужой стране, и у меня тогда украли деньги.
Но именно тогда началась моя другая жизнь.
Потому что человеку иногда нужен дискомфорт. Я даже благодарен судьбе за то время.
Взять хотя бы спектакль «Лицедей». Я ведь мог вообще не затевать эту историю.
– Эта постановка стала проверкой на прочность или наоборот?
– И то, и другое. Я давно хотел сыграть в такой постановке. И в то же время боялся – казалось, что это почти невозможно.
Но понимал: если не сделаю сейчас, то уже никогда не сделаю. И тогда так и не узнаю, кто я на самом деле.
И вдруг все стало складываться. Нашлись люди, сошлись обстоятельства – словно судьба помогала собирать пазл. Появился материал, появились возможности.
А дальше – уже твоя ответственность. Дали шанс – значит, взвали его на плечи и иди до конца.
Буквально перед премьерой «Лицедея» в театре прошли сокращения, и это тоже стало испытанием. Впрочем, не будем о грустном.
Работа – космос
– Что в театральном деле вас больше всего раздражает, но вы все равно принимаете это как часть профессии?
– Иногда мне кажется, что я потерял некий смысл. Мне важно, чтобы со зрителем был живой диалог, чтобы он меня слышал. Но бывают постановки, в которых я не хочу участвовать. Потому что уже на этапе материала и подготовки понимаешь: глубины не будет.
Меня однажды спросили: «Откуда вы знаете, что не получится?» Я отвечаю просто: представьте врача, который много лет работает по профессии. Он может поставить диагноз уже по клинической картине, по первому осмотру.
Так и артист: он видит, что может родиться, а что – нет.
У меня уже нет желания тратить силы на что-то посредственное. И отсюда возникает внутренний дискомфорт – необходимость принимать то, что по-настоящему не принимаешь.
– Где для вас проходит граница между актером и лицедеем?
– Дома! Поясню. Я терпеть не могу, когда незнакомые люди говорят: «Вы же артист, ну давайте что-нибудь покажите». Для меня это – знак, что я, возможно, что-то не так делаю, если создается такое впечатление.
Я ненавижу эту игру «на публику»: мол, сейчас анекдот расскажу, сейчас спою, сейчас что-нибудь изображу. Не люблю этого.
Для меня театр – там, на сцене. А жизнь – здесь.
Если меня попросят где-то, сидя на кухне, спеть или «сбацать» что-нибудь ради развлечения, я не стану – не умею.
Помню случай из армии. Я служил на флоте. Сидим как-то, рядом парень – мне тогда было двадцать два, ему – девятнадцать.
И вдруг он говорит: «Слышь, ты же артист? Ну-ка прикинься. Вы же там, на сцене, кривляетесь…»
И вот это отношение меня всегда поражало.
Профессия актера – космически сложная. Дело ведь не в том, чтобы выучить текст и выйти на сцену. Нужно проделать огромную внутреннюю работу, чтобы родилась энергия, которая потом дойдет до зрителя.
– Подобная энергия возникает в других сферах вашего творчества?
– Да, например, в фотографии. Люди приходят ко мне на съемку – и это не просто фото. Это психологические портреты.
Мы разговариваем, затрагиваем важные темы, и постепенно человек раскрывается.
Можно сказать, это своего рода терапия. Люди приходят одни, уходят другими. И это – совместная работа. После нее я очень устаю. Три часа съемки, четыре, иногда пять – отдаешь много энергии.
– Как ее восполняете?
– Нужно спать, гулять, просто отдыхать.
Настоящее признание
– Если говорить о наградах: какую из них вы воспринимаете как самую личную?
– Наград было много. Но за роль в спектакле «Идиот» – пожалуй, самая значимая. Знаете, важны не только награды, еще и разные знаковые моменты, связанные с постановками.
Однажды мы играли спектакль «Эти свободные бабочки». На балконе сидела большая группа подростков – ребята из ПТУ или, может, девятиклассники.
Они шумели, хихикали, бросали реплики… И спектакль был буквально «убит» … Когда мы вышли на поклон, ко мне подошла женщина и подарила бутылку молока. Сказала: «Я не знаю, чем еще вам помочь…» Это было сказано с таким пониманием, с такой поддержкой. Люди ведь все чувствуют.
А на следующий день я ехал в автобусе. Рядом стояла девушка. Она посмотрела на меня и вдруг говорит: «Вам ведь было трудно вчера…» И добавляет: «Вы на них не обижайтесь. Они еще маленькие».
Или еще один случай. Однажды я был в церкви, слушал хор… Рядом сидел человек, эстонец. И в какой-то момент он меня спрашивает: «Вы – Мышкин?» Я кивнул в ответ. А прошло уже лет двадцать пять.
Люди помнят. А раз помнят – значит, что-то важное произошло.
Была и другая история. На одном фестивале – кажется, это было в «Артеке» – показывали фильм, где я играл князя Ярослава. Там было много разных картин, и жюри состояло из детей. И они выбрали меня лучшим актером фестиваля.
Для меня такие встречи и есть настоящие награды.
– С каким чувством, по-вашему, зритель должен покидать театр?
– По-разному. Спектакли ведь бывают разные.
Например, мне рассказывали, что после спектакля «Враг» люди выходят из зала и какое-то время даже не разговаривают. Идут домой молча. Потому что внутри у каждого что-то происходит.
Или недавно – мне позвонили после «Лицедея». Женщина говорит: «Спасибо за спектакль! Я не знаю, как это сформулировать… Я только знаю, что у меня заболело сердце – вы так туда ударили!»
Блиц-опрос
– Театр – это жизнь или иллюзия жизни?
– Иллюзия.
– Роль мечты уже сыграна или она еще впереди?
– Впереди. Мне еще есть что сделать.
– Кто вам ближе – Брюскон, Дон Кихот или князь Мышкин?
– По сути, это – одно и то же.
– В каком возрасте вы почувствовали себя по-настоящему свободным человеком?
– Когда у меня появился свой письменный стол. Это случилось в сорок семь лет. Потому что это было место, где я мог сесть и быть наедине с собой. Мое место.
НАША СПРАВКА
Александр Георгиевич Ивашкевич
- 27 апреля 1960 года родился в Тбилиси. С 7 лет жил в Харькове.
- 1982 – окончил Харьковский институт искусств («актер театра и кино»).
- С 1985 – актер Русского театра Эстонии.
- 1993–1996 – обучался степу в Нью-Йорке.
- С 1995 года – организатор концертов Jazz&Tap Show; участвовал в танцевальных проектах в США, Финляндии, Германии, России, Эстонии и Болгарии.
- 2000 – признан лучшим актером Эстонии за роль князя Мышкина в спектакле «Идиот».
- 2001 – награжден премией «Железная роза» на международном театральном фестивале в Тарту.
- 2004 – признан лучшим актером года в Русском театре.
- 2011 – номинирован на премию «Лучшая мужская роль» кинофестиваля «Созвездие» за роль Ярослава Мудрого в фильме «Ярослав. Тысячу лет назад».
- 2013 – награжден премией фонда «Благовест» за роли в спектаклях «Пять вечеров» и «Одна летняя ночь в Швеции».
- С 2019 – преподает актерское мастерство в Таллинне.
- 2022 – выпустил альбом авторской песни «Затонувший день» совместно с эстонским гитаристом Кристо Кяо.
- Знаковые спектакли: «Эти свободные бабочки», «Идиот», «Дон Жуан», «Горе от ума», «Опасные связи», «Пять вечеров», «Враг», «Фигаро», «Лицедей» и др.
Спектакль «Лицедей» состоится 27 марта в 19.00 в Театре Сюдалинна.
