Тема эта восходит к временам переселения народов, а в обозримом прошлом отражает историческое формирование населения США, отчасти ЮАР, Австралии, некоторых стран Южной Америки, не говоря уже о присоединении стран Балтии к СССР. В Эстонии накануне боев 1944 года немцы эвакуировали 15 тысяч жителей Нарвы, которых после захвата ее советскими войсками обратно не пустили, заменив их жителями других регионов СССР. До 1991 года Нарву воспринимали как часть не Эстонии, а СССР, каковой она, по сути, оставалась и после 1991 года, хотя сейчас там и просматриваются кое-какие приметы нового времени, пишет обозреватель Айн Тоотс.
В довоенный период население Нарвы составляло 23,5 тысячи человек (1934), из них эстонцев было 54% и русских 30%. Во время и после войны население Нарвы «разбежалось» в разных направлениях, поэтому статистики на этот счет нет.
По переписи населения 1959 года в Нарве проживало около 30 тысяч человек, но в 1970 году – уже в два раза больше (61 000). А в 1979 году – 73 000, среди них эстонцев было 4% и русских 85%.
Такое соотношение (4–5% эстонцев и около 85% русских) сохранялось и в дальнейшем, хотя общая численность населения города и сократилась к нынешнему времени до 52,5 тысячи человек.
Гонения на русский язык
Костяк нового населения Нарвы составляли приезжие, которых направляли сюда для освоения новых территорий СССР. Для них это не была чужбина в прямом смысле слова, а скорей – некоторая «новая родина». Тема чужбины появилась в ходе процесса, приведшего к распаду СССР. Смешение этих двух тем остается реальностью до сегодняшнего дня, смущая людей своей запутанностью, усиливаемой начавшимися гонениями на русский язык и не очень продуманной языковой реформой.
Сложней обстоят дела с преодолением комплекса чужбины, порожденного разным отношением к периоду советской власти. Большинство жителей России и Нарвы ведь до сих пор живут в одном и том же мире российской пропаганды, дублирующем легенды советской эпохи, поэтому мы – как бы в разных мирах. Мы – в не очень, может, понятном мире ХХI века. А они – в воображаемом мире прошлых времен.
Переход от прошлого к настоящему – долгий процесс, что хорошо видно хотя бы по проволочке с началом языковой реформы, на полноценное проведение которой наверняка уйдет еще не одно десятилетие. Ошибкой было привлечение к ней учащихся 4‑х классов, что заблокировало всю систему, которой еще очень далеко до финиша.
Каким окажется этот финиш – во многом зависит от того, что будет происходить в соседней России. Не очень верится, что ей удастся одержать верх в противостоянии чуть ли не со всем миром, а значит – там начнутся процессы, которые ни к чему хорошему не приведут. Вряд ли Россия нападет на Эстонию, но если начнется распад ее, то здесь появятся толпы беженцев, хотя не все они осядут тут. Начавшаяся сумятица не обойдет стороной и нашу русско-язычную общину, где уже сегодня хватает внутренних противоречий.
Дело в том, что Эстония – не проходной двор, а родина эстонцев, которая держится как раз на их родном языке, чего многие до сих пор не понимают. Наше отношение к языку не стоит смешивать с идеологией «русского мира», навязывающей другим народам русский язык под предлогом дружбы народов.
Северо-Восток как головная боль для Эстонии
Для беженцев тема чужбины возникает при неприветливом отношении к ним стран, куда они прибывают, но образ чужбины закрепляется у них и за бывшей родиной, куда им больше не хочется возвращаться.
Такая «двойная» чужбина наблюдается и у нас: и на новой родине плохо, но и на прежнюю возвращаться не тянет. Это обусловлено не столько условиями жизни на новой и прежней родине, сколько способностью людей разбираться в них и приспосабливаться к ним.
Думается, что при успешной языковой реформе у нас уменьшится число тех, кто не понимает, что они живут на родине эстонцев, а не на утраченной территории СССР. Часть старшего поколения с этим, конечно, не согласится, но ведь будущее принадлежит не им, а молодежи.
Молодежь отнюдь не симпатизирует возвращению в прошлое, которое сейчас культивируют российские власти на их исторической родине, потакая привычкам к забитости и отсталости тамошнего населения.
Кроме Нарвы, в Ида-Вирумаа есть еще два русскоязычных города, Кохтла-Ярве и Силламяэ, где доля эстонцев всего лишь 16% и 5%, но поскольку они находятся вдали от границы, то представляют для России меньший интерес, чем Нарва.
Тем не менее Северо-Восток, по-видимому, надолго останется русскоязычным регионом Эстонии, а если начнется дифференциация России, то на территории СПб и Ленинградской области вполне может появиться какая‑нибудь «Свободная Ингрия», не представляющая собой угрозы независимости Эстонии.
Можно вспомнить и о том, что в 1920–1944 годах Ивангород был частью Нарвы, поэтому налаживание особых отношений между ними наверняка понравилось бы жителям этих городов.
Короче говоря, наш Северо-Восток должен не оставаться головной болью для Эстонии, а напротив – по мере сил способствовать поддержанию добрососедских отношений с нашим восточным соседом, которому это тоже пойдет на пользу.
