40 лет назад, 26 апреля 1986 года, произошла авария на Чернобыльской АЭС – крупнейшая катастрофа в истории атомной энергетики. Радиоактивные выбросы накрыли значительную часть Европы, пострадали миллионы человек, а основной удар приняли на себя люди, которых позже назовут ликвидаторами. Один из них – Аркадий Павлович Басов.
По официальным сообщениям, сразу же после катастрофы погиб 31 человек, а около 600 000 ликвидаторов, принимавших участие в тушении пожаров и расчистке, получили высокие дозы радиации.
Без выбора
– Аркадий Павлович, как прошло для вас сорокалетие чернобыльской аварии?
– Знаете, когда меня забрали туда, мне было 39. Сейчас – 79. В таком возрасте даты уже по-другому отмечают – больше духовно. Встречаемся с друзьями, вспоминаем редко, потому что приятного здесь мало.
Головотяпство одних приводит к геройству других – именно так можно сказать о Чернобыле. Я предполагаю, что у государства не нашлось средств на отдельный испытательный реактор такой мощности. Поэтому все испытания на таких реакторах проводили во время остановок – когда отключали сеть, снимали нагрузку.
Во время снижения оборотов турбины и шли эксперименты. И все могло бы обойтись, если бы не человеческий фактор. Там должна была стоять автоматическая система защиты – от неправильных действий персонала. Но ее отключили по неизвестной причине.
Произошел тепловой взрыв, сорвало крышу. Открылась зона с огромной температурой, газы – несколько тысяч градусов – вместе с пеплом, графитом, пылью поднялись столбом вверх.
А дальше – ветры разнесли это по всему миру.
Почему никто не взял на себя ответственность сделать экспертизу надежности системы защиты? Надо было судить того, кто этот проект подписал.
– На какой день вы попали в зону отчуждения?
– Почти два месяца cпустя после аварии – 23 июня 1986 года.
– У вас был выбор – ехать или нет?
– Нет, не было. Призвали, как и всех.
Вообще я не должен был ехать в Чернобыль. Если бы офицер по штату, который должен был туда отправиться, не вскрыл себе вены и не попал в больницу, меня бы не призвали на сборы.
Я, человек гражданский, работал в научно-исследовательском институте сланцев, занимался метрологией, автоматизацией производств. Жил своей жизнью.
И вдруг приходит начальник отдела кадров и говорит: через военкомат собирают всех офицеров запаса по военно-учетной специальности.
Я стал выяснять, почему. Моя специальность – радиотехника, я окончил Таллиннский политехнический институт. И у нас была военная кафедра, готовили военных инженеров по соответствующей специальности Министерства обороны.
И меня отправили на аварийно-восстановительные работы в составе полка.
18 июня мы выехали эшелоном из Йыхви. Везли строительные материалы – щебень, песок, технику, полевую кухню. Ехали пять суток.
Как у командира взвода по штату у меня должно было быть 24 человека. А вез я – 72, в одном вагоне, в теплушке. Ни сидений, ни кроватей, ни туалета – ничего. Спали на бушлатах, на рюкзаках – на чем придется.
Первое время ели то, что с собой взяли. На пятые сутки приехали в район сосредоточения. Там нас пересадили в автобусы и повезли в часть.
– Страшно было?
– Страшно не было, потому что у нас не было информации, чтобы испугаться как следует. Психологически нелегко было видеть, что все бегут из того места, куда мы едем – мы видели колонны автобусов с людьми.
– Когда вас отправляли, то сказали, на какой срок вы едете?
– Эта акция называлась «Специальные воинские сборы» продолжительностью до 180 суток.
На сколько точно мы едем – никто не знал. Но ровно 180 дней я там и пробыл.
Город-призрак
– Что входило в ваши задачи, вам сказали?
– Ничего нам не сказали. Вообще Чернобыль – это был сущий ад и полная неразбериха. Никто ничего толком не знал, никто не был готов действовать.
В Министерстве обороны, конечно, понимали масштаб аварии, но где взять людей? Вот мы туда и попали.
У меня во взводе были ребята со всей Эстонии – от Ида-Вирумаа до Выру, включая Таллинн.
Приехали мы на место, а нас никто не встречает. Вечер, почти ночь, ничего не понятно и никого нет. Потому что работа идет с утра до вечера. Пыль, жара, радиоактивная грязь. Люди уставали до предела: поужинали – и сразу спать.
Я как старший пошел к дежурному: мол, куда нам? Он говорит: идите в баню. Не в переносном смысле – буквально.
Там была палатка, где личный состав мылся после рабочего дня. Когда мы приехали, они уже в эту баню сходили, поужинали и спать легли. И мы в этой мокрой палатке устроились.
Утром нас накормили и рассказали о задачах.
Первое, что нужно было сделать – построить себе жилища. Для этого мы рыли котлованы, убирая радиоактивный слой грунта, обивали песочные стены досками и сверху натягивали палатки.
Я со своим взводом попал в пожарную роту – у нас было двенадцать автоцистерн.
Считайте, самая опасная служба. Пожары ведь были не только на станции – вокруг тоже. Лето, жара, леса горят. Мы все это и тушили.
Только в сентябре стало чуть легче – прохладнее.
А 20 октября полк впервые вошел в Припять – город энергетиков, километрах в двух от станции. Современный, красивый, новый. Поликлиника – как отдельный город, все условия там были…
– Когда вы вошли в Припять, там кто-то еще оставался?
– Нет, все уехали. В городе стоял смрад – тяжелый запах гниющей органики. Слева от дороги сидела стая собак, справа – кошек. Их бросили люди, и теперь они выживали сами.
Город был огорожен колючей проволокой, милиция охраняла. Каждый объект перед работой снимали с охраны, потому что все понимали – возможно мародерство.
Я как командир ставил своих людей, милиция ставила своих. Чтобы все друг за другом следили и чтобы потом никто ни на кого вину не свалил.
Я знал, бывали случаи, что милиционеры подставляли солдат и получали за это отпуск, выслуживались. Это было нечестно. Поэтому мы за этим строго следили.
В моей роте однажды случай был. Один солдат увидел на балконе нераспечатанную бутылку шампанского. И решил: зачем выбрасывать, можно же выпить. Взял, сунул за пазуху, а горлышко видно.
Милиционер заметил, доложил. Парня – он из Тапа был – осудили. Сняли с него все льготы, которые полагались чернобыльцам. А парень – отличный плотник был, помогал нам строить казармы.
Сизифов труд
– В чем заключалась ваша работа в городе?
– В Припяти мы мыли и чистили крыши в основном. Там лежали осколки и пыль радиоактивного графита, выброшенного через пролом во время взрыва на станции. Моя задача была – подняться с разведкой, измерить уровень радиации, все зафиксировать. Вести протокол – кто работал, сколько времени.
Так и накапливалась наша доза – то, что мы получали за время этих работ.
Подгоняли пожарные машины, тянули рукава на верхние этажи. Например, дом – 12 этажей. Представьте, сколько нужно рукавов. А они – брезентовые, тяжелые. Сушить некогда – рвутся, вода уходит…
Надрывались, но работу делали хорошо. Почему я в этом уверен? Потому что нашу работу снимали на камеру с вертолета. И тогда наше подразделение попало в число лучших, в том же 1986-м к поощрению приказом по полку.
Нас постоянно инспектировали. Из Прибалтийского военного округа, из Риги приезжали специалисты и эксперты – каждый по своей части.
А в сентябре мы начали строить дома – чтобы можно было разместить в них хотя бы по сто человек. Самое главное, что они были с отоплением. Потому что в палатке – натопишь, а через двадцать минут снова холод.
Вот вам картинка. После бани ложимся спать с мокрыми головами. Ночью заморозки. Просыпаешься, волосы застывшие – вода замерзла.
Но когда построили отапливаемые казармы, стало легче. Для офицеров сделали отдельное общежитие.
– Почему было важно мыть крыши?
– Из-за пыли. Приходишь утром, замеряешь уровень радиации – зашкаливает, помыли крышу, снова измерили – уровень упал. На следующий день приходишь – тот же высокий уровень радиации. Потому что выбросы продолжались каждый день.
Потом приезжали специалисты из Москвы, из института гражданской обороны, которые занимались поверхностно-активными веществами. И оказалось, простой водой эту пыль было не смыть. Крыши – бетонные, с покрытием. Пыль мельчайшая, забивается в поры.
Плюс дожди. Вода скапливалась – получались такие радиоактивные «бассейны». Их нужно было сливать, все чистить.
А вокруг домов, куда стекала эта грязная вода, работали уже другие подразделения. Срезали грунт штыковыми лопатами, грузили в КАМАЗы, вывозили в так называемые могильники. Котлован – метров пятьдесят длиной, 20–25 шириной, выстлан пленкой, чтобы вода не уходила. И туда засыпали весь этот зараженный грунт.
В ушах звенело
– Вы осознавали масштаб опасности?
– Ощущение надвигающейся катастрофы не отпускало: в любой момент мог произойти ядерный взрыв. Нервы были на пределе – это и стало главной причиной стресса.
Я думал: я гражданский, рядом кадровые офицеры, – значит, профессионалы, знают, что делают. А оказалось-то – опыта у них тоже не было.
Командиры полков менялись каждые два-три месяца, а замполиты – чуть ли не каждый месяц. Мы же – по полгода без замены. Вот вам и разница. Люди это чувствовали.
Говорили: замполиту две недели послужить – и уже стаж идет, а мы здоровье отдаем. И никуда не денешься.
Бывало, некоторые хватали большую дозу, так им выдавали белую одежду – чтобы сразу видно: этих в зону больше не отправлять. Но домой не отпускали.
Рабочая одежда не была рассчитана для таких условий. Нам выдали форму, пропитанную каким-то составом – считалось, что она не пропускает радиоактивную пыль. На лице – респираторы.
Но после смены возвращаешься, смотришь: на поверхности фильтров респираторов – желтовато-красные наплывы. То есть воздух был заражен.
Кроме того, работали по жаре, на солнце температура – 45–50 градусов. А на нас кирзовые сапоги, одежда, которая не пропускает влагу. Представьте: внутри всё мокрое, потеешь без конца, пить хочется постоянно.
В бане смоешь всё – а на следующий день снова надеваешь ту же одежду. Сушить толком нельзя, новой не выдают. И опять с утра на работу.
У некоторых начинались проблемы с кожей. Слава богу, врачей хватало. Но они и сами так же одевались, в тех же условиях трудились.
Поначалу людей не жалели. Например, когда мы работали в Припяти, убирали балконы домов от всего, что там осталось. Ведь люди уезжали в спешке – бросали не только вещи и продукты, но и животных. Выпускали их на балконы, и те там от голода, от жажды умирали…
Нам приходилось сбрасывать их вниз – с высоты. Рукавиц не выдавали – все делали голыми руками. Обедали прямо в зоне, на рабочем месте… То есть помимо радиации был риск подхватить и инфекцию.
– Как выглядел ваш день на службе?
– Подъем – в 6:30, затем завтрак, построение и распределение работ. В основном мы занимались дезактивацией – домов, колодцев, разных учреждений, особенно детских, предприятий по переработке продуктов питания – по всей 30-километровой зоне отчуждения.
Питались мы скудно. Овощи – местные, и предполагаю – их никто не проверял на уровень радиации.
И стресс. Понимаете, когда реактор был открыт, мы видели, как низко, туда-сюда, летали вертолеты, перевозили грузы. В ушах звенело от их рокота.
Рентген каждый день
– Вы понимали, что тоже получаете дозу облучения?
– Конечно, а как иначе? Благодаря образованию я имел представление о том, что происходит.
Пока количество нейтронов не растет лавинообразно – все более-менее держится в стационарном режиме.
Но если что-то пойдет не так – это уже ядерный взрыв. И в радиусе трехсот километров от нас остались бы одни молекулы и воспоминания. Мы это понимали.
И по людям это было видно. У кого нервы крепче – держались. А были такие, что не выдерживали.
У нас был парень, 25 лет, с Сааремаа. И он потерял способность говорить. Его сначала отправили в больницу, в Житомир, но не помогло. Потом – домой, комиссовали.
У многих из-за облучения снижался иммунитет: раны плохо заживали, даже небольшой порез мог превратиться в серьезную проблему.
Основное излучение шло от земли, поэтому ноги получали больше.
Гамма-излучение – как рентген. И это не разовый снимок в больнице – мы в этом жили круглосуточно.
Молодые ребята очень тяжело это переживали. С нами ведь работали не только те, кто находился в запасе. Были и призывники – по 18–19 лет. Их привезли из Грузии, Казахстана и других регионов.
Или другой пример. У меня в подразделении был парень-грузин по имени Тимур, из Кутаиси. Потомственный пожарный, его призвали вместе с пожарной машиной. И вот к нему приехали родители. Отцу – лет 65, а мама совсем молодая, лет тридцать с небольшим. Я, честно говоря, думал, начнут просить, чтобы сына не отправляли в зону.
Ничего подобного. Отец ни слова об этом не сказал. Такая культура, мужское воспитание – честь превыше всего.
Перед отъездом отец Тимура попросил у всех участников нашей встречи полевые адреса. Я спросил: зачем?
Он говорит, мол, хочу вам написать благодарственное письмо. И не представляете, проходит какое-то время, в часть приходят посылки из Грузии – четыре деревянных ящика с лесными орехами.
Со временем мы забывали, что вокруг радиация. К нам и артисты приезжали – ансамбль «Апельсин», к примеру. Я как раз дежурил по полку, встречал их.
Подъехали, дверь открывается – а они не выходят. Я говорю: что такое? Они: а можно? Я говорю: смотрите, я же стою – и ничего, жив.
Оказалось, когда им предложили поехать к нам – мол, надо поддержать людей, они отказались. Тогда им сказали: не поедете – отправим служить сюда на полгода. Сразу согласились.
95 процентов – вранье
– А в целом люди жили дружно?
– Драк не было. Были попытки саботажа, протеста: люди не работали, как требовали командиры. Об этом, кстати, говорили зарубежные радиостанции.
Мы же слушали, что про нас болтают. У нас были радиоприемники, и мы тайком ловили передачи из-за рубежа. Слушали и понимали – о нас рассказывают.
Но, что хочу сказать, вранья было – процентов девяносто пять, я в этом убедился. Много чего про Чернобыль придумывали, но не думаю, что специально хотели навредить, а, скорее, у них не было точной информации.
Или другой случай. Когда начались холода, нам поставили задачу – за месяц построить каланчу и депо на две пожарные машины, чтобы в любой момент можно было выехать к месту возгорания.
Я говорю: мы же служим – наряды, работа в зоне. Когда строить? Отвечают: это твои проблемы, командир. Планируй так, чтобы все работало.
Во время стройки нас инспектировали генералы из Прибалтийского округа. Дело в том, что командир полка не имел права кого-либо отпускать домой раньше срока. И вот на проверке генерал спрашивает, есть ли вопросы, просьбы? Я решил – скажу.
И говорю: знаете, у меня в роте восемь уголовников. Военные комиссариаты отправляли таких в Чернобыль только для того, чтобы они там погибли. Но здесь эти люди вводят свои порядки, давят на молодых – отбирают вещи, продукты. Фактически держат всех в страхе. И работают плохо.
И я спрашиваю: можно из этих уголовников бригаду сделать, чтобы депо построить, и потом отпустить их досрочно домой – в качестве поощрения?
Он говорит: «Давайте попробуем. Я этот вопрос решу».
В общем, собрал этих восьмерых, сказал: «Парни, хотите домой раньше срока? Это ваш шанс. Построите за месяц отапливаемое депо, я смогу вас отправить домой раньше срока».
До утра они думали, согласились.
Если таких людей убедить – трудятся без остановки. День и ночь. Включали ночью прожекторы от пожарной машины и работали, а остальные спали.
Корреспондент «Красной звезды» однажды подошел, спрашивал: «Как у вас так получается, что у других спят, а у вас работают?»
Но ответ знал только я и тот генерал, который разрешил это сделать.
В итоге депо построили. А работников освободили от дальнейшей службы и отправили домой с благодарностью. Как они уехали, так и в роте стало спокойно.
За себя и других постоять
– Что было, когда вы домой вернулись?
– Всех я тогда «перевоевал», а свой личный стресс не смог. Раньше аппетит у меня был хороший. А после приезда – как отрезало. Есть не хочу, пить не хочу – пропала жажда жизни.
Пошел к врачам.
Они сказали: все понятно, отправляем тебя в Пярну, в санаторий – надо приходить в себя. Стресс, посттравматическое состояние.
У нас ведь много самоубийств было среди чернобыльцев – у тех, у кого психика не выдержала. Уходили из жизни, часто на фоне семейных проблем и потери здоровья и работы. Тяжело это переносили.
Через два-три месяца у меня постепенно стал возвращаться интерес к жизни.
А потом прошло лет пять-шесть. Нам ведь, когда отправляли, много льгот обещали. Начали обращаться – а нас разворачивают, мол, много вас тут ходит.
И я понял, что мы не только должны были защищать от радиации, но и сами за себя стоять. И мы объединились, создали чернобыльский фонд Ида-Вирумаа. Началась другая работа.
Оказалось, молодое государство было не готово к таким проблемам. Человек после Чернобыля болеет, идет к врачу – его сначала отпускают с работы, а потом говорят: ты нам такой не нужен. А если теряешь работу – нет медстраховки.
Я начал общаться с Министерством социальных дел. Не один, конечно – ребята поддерживали. В итоге добились изменений, которые помогли чернобыльцам.
Во-первых, решили вопрос с медицинской страховкой.
У многих после Чернобыля зубы «посыпались», но мы добились бесплатного лечения.
Во-вторых, нам дали право выходить на пенсию на пять лет раньше. Понимаете, когда хоронишь одного, второго, третьего – думаешь: доживу ли сам?
Сейчас хотя бы раз в год выплачивают пособие. Фонд просуществовал с 1992 года по 2012-й – задачи мы выполнили и организацию закрыли.
– Сколько чернобыльцев осталось в Эстонии, вы знаете?
– Нет. Честно говоря, государство сделало все, чтобы мы этого не знали.
Когда я только начал заниматься фондом, меня вызывали в КаПо.
Сказали: ты не можешь собирать информацию о членах фонда – это защищено законом. Спрашивали, с кем работаю, кому помогаю. Искали подвох – может, только русским помогаю.
А у меня были и русские, и эстонцы. Мы там вместе служили – какая разница?
Бывали и такие случаи. Звонят из самоуправления: мол, не помогайте этому человеку – он пьёт, дебоширит.
Я отвечаю: я помогаю чернобыльцу. А что у него в семье – это уже его личное дело. Он свое здоровье на службе оставил.
Я эту позицию отстаивал и в Министерстве социальных дел. Со многими чиновниками познакомился, с министрами, с врачами, с руководителями больниц, с комиссией Рийгикогу – со многими общался.
– А ваше здоровье как сейчас?
– В среднем мужчины живут в Эстонии 73–74 года. А мне 79. Так что грех жаловаться. Я до сих пор работаю.
– Как считаете, нужна Эстонии атомная электростанция?
– Скажу так: если бы у Эстонии был нейтралитет, можно было бы построить, экономически было бы выгодно. Но риск все равно остается.
А при нынешней военной риторике – о каких атомных электростанциях можно говорить? Если бомба попадет, то АЭС превратится в проблему, с которой невозможно справиться.
