Воскресенье, 13 января 2019 12:24

Дмитрий Быков: "Определять себя надо не по похвале друга, а по ненависти врага" 1

Дмитрий Быков навестил Таллинн 18  декабря: провел урок в столичной Тынисмяэской реальной гимназии, прочел стихи в Национальной библиотеке – и рассказал «МК-Эстонии» о будущих книгах, о сверхчеловечестве и о том, как не попасть в лапы дьявола.

Беседа с Быковым непредсказуема, как его книги. В том числе, наверное, потому, что Быков очень разный, и та его сторона, которую видят многие: остроумные стихи на злобу дня, оригинальные политические мнения, – не всегда отражает чаяния писателя, который, о чем бы ни говорили в вечерних новостях, сочиняет книги о главном. Но о чем стоит говорить, если не о главном?

«Определять себя надо по ненависти врага»

– Критики пишут, что ваш последний роман «Июнь» – это роман с ключом, то есть у всех или почти всех его героев есть прототипы. Кажется, многие ваши романы таковы: «Оправдание», «Орфография», «Остромов», «Икс», теперь вот «Июнь». В чем прелесть романа с ключом?

– Я бы не сказал, что это романы с ключом – просто я имею дело с реальными историями, которые меня привлекают.  Как говорил Тынянов: где кончает документ, начинаю я. «Остромов» – почти совсем не имеет отношения к реальности, да и с ключом там ничего нет.  А что касается «Июня»… Видите, тут сказалась моя тайная юношеская влюбленность в Алю Эфрон, дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Она – мой человеческий идеал, и я не смог отказать себе в удовольствии хотя бы теоретически вообразить роман с нею.

– В книге в Алю влюбляется Борис Гордон, прототипом которого стал советский журналист и секретный сотрудник НКВД Самуил Гуревич…

– Да. Гуревич, на мой взгляд, был ее недостоин, я уж не говорю о том, что он всю жизнь боялся бросить жену Шуретту – в «Июне» она Муретта, – а когда Гуревича расстреляли, Шуретта довольно быстро вышла замуж. Он преувеличивал ее зависимость от себя, как мы делаем всегда, увы. Гуревича, кстати, я во многом придумал, в реальности он был другой, демонический такой мужчина, а у меня он искренний человек 20-х годов, попавший в другое время – в 30-е. В общем, вторая часть «Июня» – это моя мечта о романе с Алей, и ничего тут не поделаешь. А вот у Вали Крапивиной из первой части романа никакого прототипа нет.  Просто людям свойственно отыскивать прототипы, подгонять текст под известную историю. Я против этого ничего не имею. Как известно, все мнения хороши, кроме некролога.

– Вам не боязно придумывать Алю Эфрон? Вдруг вы ненароком соврете – а этого литература, как известно, не прощает. 

– Вы не поверите, но очень многое из того, что я придумал, оказалось правдой. Гуревич оказался связан с органами, например. Я исходил из того, что когда Алю арестовали и отправили в лагерь, Гуревич, если только он не был агентом, не получил бы с ней свидания. И уже потом, сильно потом я прочел о том, что он-таки контактировал с органами. Так что я не столько выдумываю, сколько угадываю, реконструирую. Я же не пишу, что Аля была алкоголичкой или у нее была татуировка. Я исхожу из логики характера. А поскольку Аля как человек мне бесконечно близка и стилистически понятна – вся, ее детские слезы при отправке в интернат, ее отношение к матери, ее дружба с французскими коммунистами, – я к ней чувствую невероятное такое родство. И тут невозможно уже отличить влияние от догадки. Скажем, я до такой степени начитан Стругацкими и нахожусь под их влиянием, что не всегда понимаю, у них я что-то взял или сам придумал. Самая первая моя повесть написана на сюжет «Дьявола среди людей», такого эскиза романа Аркадия Натановича Стругацкого, и сюжет этот явился нам одновременно в 1991 году. Видимо, было что-то в эпохе, что навевало похожие мысли.

Я веду к тому, что читательская эмпатия не позволяет вам сказать, где вы выдумали, где угадали, а где списали с себя.

Вот с Алей – ровно этот случай. У меня чувство, что эта женщина была какой-то преждевременной инкарнацией меня, преждевременным воплощением того душевного склада, который тогда был невозможен. К счастью, у меня другая судьба, но мне эти черты понятны. Аля Эфрон родилась с огромным опережением. В ней было много от матери, но она была лучше матери – как человек. Есть теория, что главной ошибкой Цветаевой был ее союз с Эфроном. Может быть, и стихи, написанные к Эфрону, – не лучшие стихи. Но я вам скажу, что появление Али само по себе снимает любые претензии. Когда я в американском Чапел-Хилле работал с архивом галлиполийцев, в нем случайно оказалась французская книжка с инскриптом Цветаевой Эфрону: «Моему льву». И когда я эту книжку держал в руках – несмотря на то, что она так литературно называла его львом, которым он не был и быть не хотел, – через меня словно ток прошел. Если этот их роман подарил нам Алю, то и бог с ним.

– Прямо как в вашей поэме «Версия»: если Октябрьская революция дала нам Набокова…

– …То можно многое простить, да.

– В Сети между тем скандал – там вспоминают о вашей нелюбви к Бродскому: «Вот уже не первый год великий оратор Дмитрий Львович колесит по миру, распространяя вирус своей ревности, зависти, почти ненависти к Бродскому…»

– Ну, какой это скандал? Это нормальные ежедневные стычки, мало кому интересные. Да, об этом написала профессор Килского университета Валентина Полухина. Если перефразировать Ренана, мои претензии Бродскому наверняка интереснее, чем похвалы Полухиной… Скажу открытым текстом: я с ней знаком – и мне трудно представить человека более далекого от Бродского – и по складу, и по уровню, – чем она. Как-то в Англию на книжную выставку приехала большая русская делегация, и Валентина Полухина сообщила ее членам, что ирландский поэт Шеймас Хини, с которым она знакома, передал женщинам из этой делегации аж 150 фунтов стерлингов, и в благодарность за это Валя просит женщин написать стихи, в которых упоминались бы его добрый поступок и главные произведения. Вот список произведений… Я абсолютно уверен, что это была ее самодеятельность – и она наверняка была уверена, что тем самым сделает приятно Шеймасу Хини. Вот это такой стиль, понимаете?

Валентина Полухина – человек стаи в худшем смысле. Она мне говорила: «Дима, что вы всё ругаете Бродского! Если бы вы его хвалили, мы бы вам сделали такую академическую карьеру!..» Ну спасибо… Самое противное тут, что Бродский для некоторых эмигрантов стал символом жизненного успеха: «Один из наших пробился!»

Это очень противоречит самому духу его поэзии, хотя поведению как раз противоречит не всегда – карьеру он делал расчетливо и конкурентов не жаловал.

Он вообще людей не любил, в чем и признавался, а стадных особенно. И очень странно, когда некоторые дураки говорят, что если я критикую Бродского, значит, я предатель – меня ведь с ним не связывали личные отношения. А еще мне очень приятно, что у меня такие вот оппоненты.

– В вас есть что-то бродское: «Если Евтушенко против колхозов…»

– «…Я за», да. Но это не Бродский, это общечеловеческое. Определять себя надо не по похвале друга, а по ненависти врага. В этом плане у меня всё хорошо – есть люди, от которых можно отталкиваться.

«Михаил Веллер учит меня водить самолет»

– Насколько вы объективны для самого себя? Я как-то представил себе, что вы – такая рыба в океане смыслов: вам нравится в них нырять, их сопоставлять, ваши теории могут друг дружке противоречить…

– Никогда. Но вы правы в том, что я выпадаю из паттернов. Будучи последовательным либералом, я люблю Шолохова, будучи последовательным патриотом, ненавижу «русский мир» и так далее. Желание выпасть из паттернов диктуется не столько страхом перед оппонентами, которым только дай меня ущучить, сколько скукой от предсказуемости всех мнений. Это скучно, когда знаешь, что если человек любит Валентина Распутина, он ненавидит меня и так далее. Мне бы хотелось что-то совмещать.

У меня был в жизни опыт, когда я пытался дружить с фанатами русской идеи, делать с ними газету «Консерватор»…

Опыт очень неприятный: у меня к этим людям теоретические претензии, а у них желание, чтоб меня не было, и всё. Онтологическая разница налицо, так что быть слишком терпимым я закаялся. Однако выпадать из паттернов мне по временам хочется. Это не значит, что я свободно плаваю по океану смыслов. Тут вот что важно: я не верю в ложные оппозиции, скажем, в противопоставление свободы и порядка – мне кажется, что это вещи взаимообусловленные. Я как-то спросил своего американского студента: «Как вы думаете, что, в России все голосуют «за» и все рассказывают анекдоты – это особая степень рабства или свободы?» Он сказал: «В России одно другого не исключает». Мы слишком многое считаем взаимоисключающим, а на самом деле это всё вещи взаимообусловленные. Свобода и рабство, свобода и порядок, либерализм и почвенничество… Я понимаю это внутреннее недовольство, когда тебя запихивают в нишу.

Мой учитель Лев Мочалов, очень умный человек, как-то сказал: «Вы знаете, почему Энди Уорхол перестал рисовать в традиционном смысле и стал заниматься арт-проектами? От страха смерти. Художник – личность, а личность может умереть». А вот если ты рисуешь банки с супом «Кэмпбелл», ты умереть не можешь – ты уже сам как банка с супом. Так и тут: если ты либерал или консерватор, ты можешь умереть, а если ты ни то и ни сё, ты как в фильме «Человек, который удивил всех»: ты не мужчина и не женщина, ты не егерь и не крестьянин, ты ни там и ни сям, смерть приходит – а тебя нет. 

– В «Июне» и других ваших романах вы описываете 20-е и 30-е, что понятно: это годы великого поворота и – как вы показываете в «Июне» – стагнации, которую, как многим казалось, может прервать только война. Вы говорили как-то, что последнее время великих возможностей для СССР – вторая половина 1970-х. Можете вы однажды написать роман об этом времени? Или писать о том, что отчасти прожил сам, сложнее?

– Про 70-е всё написал Юрий Трифонов… Кроме того, мой роман про 70-е – это «Квартал», вся моя жизнь в нем, все эти московские улицы моего детства… Но я хочу уйти от советской истории. Следующий роман станет последним на эту тему. Это сложный роман, Михаил Веллер сейчас учит меня водить самолет, чтобы я понимал, как это, рисует мне схемы воздушного боя, курирует книгу. В Москве нет симуляторов самолетов того времени, а когда он показывает, какие там были педали, какие закрылки, он делает это очень артистично – будто сам летает.  Он же майорский сын, жил в гарнизонах и лазил везде… Вот это будет последний мой роман о советской истории, он поставит точку в изучении мной вопроса, и в нем я сформулирую, что такое был советский проект. 

– За ним, стало быть, последует несоветский роман?

– Да, роман «Океан» на совершенно другую тему. В том числе о людях, которые возникают ниоткуда и умирают.  Тайна Оранжевых носков, дело о свинцовых масках, исчезновение Джемисонов, все те тайны, которые меня в разное время будоражили. У героя романа появляется идея, почему эти люди вдруг появляются или исчезают – потому что они находятся в ином измерении. Но под конец и эта версия, вроде бы всё объясняющая, будет скомпрометирована.

Это будет роман о природе тайны. Почему возникает тайна? Потому что в пазле всегда есть кусок, который в него не встраивается. И герой понимает, что это и есть Божий замысел: человечество есть пазл, в котором один кусочек не встраивается ни в одну теорию, и в этом – залог его, человечества, развития. Глубокая красивая мысль, и для ее иллюстрации мне придется написать большой англоязычный роман, который сложит к моим ногам все деньги мира. Я напишу его по-английски, чтобы избавиться от русских штампов.

Это будет книга в очень странной форме, с сетевой конструкцией, с непонятной композицией.

Но чтобы его написать, мне нужно отряхнуть с себя советские темы – я это сделаю за лето, надеюсь. Потом – прощай, советская тема, навсегда, пока в России не произойдет что-нибудь принципиально новое. Как сказано в романе «Что делать?», надеюсь дождаться этого довольно скоро.

«Смерть придет – скажите, что меня нет дома»

– В «Июне» описаны «управляющие тексты», манипулирующие сознанием конкретного читателя, и один из героев пишет такие тексты, чтобы убедить Сталина не воевать. При этом «Июнь» подпадает под признаки управляющего текста. Кто адресат «Июня»?

– Могу вам ответить с абсолютной прямотой: те восемнадцатилетние, которые, прочитав «Июнь», перестанут терпеть систему исторических повторений. Роман мотивирует только к одному: сломать паттерны, постоянно загоняющие вас в чувство вины. Прочитав «Июнь», вы возненавидите всех, кто навязывает вам комплексы, – так это работает.  Другой задачи и конкретного адресата у книги нет. 

– Вот мысль вашего героя: «Застыв на грани сверхчеловечества и почуяв его незнакомый запах, человечество стремглав устремилось назад… Большая война показалась массе единственным выходом». Как по-вашему, мы сейчас на грани этого самого сверхчеловечества?

– Россия – безусловно. Львиная доля моих учеников – люди со сверхспособностями, и, как сказано в «Алисе», мне, чтобы оставаться на их уровне, нужно бежать очень быстро. Им не проблема выучить за две недели иностранный язык, а я не могу за год, например.

В мире я таких видел единицы, но они есть.

Могу назвать их сквозные черты: это люди депрессивные, это люди, которые могут за два дня прочесть «Тихий Дон» и сделать о нем исчерпывающий доклад, это люди колоссальной интенсивности эмоций, причем преимущественно мрачных. Безнадежные фрики такие. И то, что их могут сбросить в топку новой войны, не исключено, хотя ядерное сдерживание делает это менее вероятным.

И тут возникает вопрос.  Может быть, впервые человечество выстроит общество модернистов – но будет ли такое общество счастливым? Культовый писатель Дэвид Фостер Уоллес, автор романа «Бесконечная шутка», только что вышедшего на русском, – типичный представитель модерна, но счастлив он не был. Что это будут за люди? И я не исключаю, что писатели этой формации перестанут писать. Они слишком много понимают – в том числе и то, что повесть Стругацких «За миллиард лет до конца света», в которой мироздание ставит препоны на пути тех, кто много знает, может оказаться про них. У меня в новом романе летчик, научившись подниматься выше 7000 метров, уходит из авиации, потому что все люди из отряда летчиков погибли, а он один остался – и не хочет разделить их участь. Я отлично понимаю людей, которые, чтобы Господь их не остановил, уходят из литературы. На моих глазах Александр Житинский, написав свой лучший роман «Потерянный дом», сознательно бежал из литературы – он понял, что следующая его книга будет еще лучше, и тогда ему крышка.

– А вы почему не убегаете?

– Я сейчас отвечу очень извилисто, потому что это тема серьезная. В 1994 году я брал интервью у Стивена Кинга и спросил: «То, что вы пишете об ужасном, вас от него страхует – или к вам его притягивает?» Он сказал: «До какого-то момента – страхует.  Надо уловить момент, с которого начнет притягивать». К сожалению, он не уловил этого момента и попал под грузовик, описанный в его романе. Я надеюсь уловить момент.  Отсюда – моя стратегия непопадания в паттерны, бегства от одного жанра и так далее. Смерть придет – скажите, что меня нет дома. Но! Если я почувствую, что написал абсолютный шедевр, я его напечатаю под псевдонимом, смею вас уверить.

– Выглядит как игра в прятки с Богом.

– Не с Богом, вот не с Богом!.. Дьявол – вполне реален. Бог – мы на его стороне и пытаемся что-то сделать. Но враг рода человеческого не дремлет.  Он очень любит определенность – и всё время предлагает нам ложный выбор из двух якобы противоположностей. Как сказал Аверинцев: если выбор из двух возможностей, это всегда дьявол – и выбирать нужно третье. Если дошел до развилки, выбирай развилку. Это важная мысль, и она не о Боге. Может, я неправильно себе представляю Бога, но его оппонента я представляю правильно.

Когда я готовил лекцию о «Гарри Поттере», меня накрыл любопытный вопрос.  В чем определяющая разница между евангельским мифом и мифом о Гарри Поттере? Мы все понимаем, что Дж. К. Роулинг случайно написала Евангелие. Она как сивилла, в которую ударила молния – и она заговорила не своим голосом. Дж. К. Роулинг – обычная девушка, но случайно ей повезло, она, как набоковский Фальтер, узнала тайну. Так в чем разница? Догадаться очень легко: в Евангелии нет Вольдеморта. Он упоминается, но не появляется. Мораль проста: за две тысячи лет с человечеством случилось только одно – дьявол собрал сеть крестражей, все частички своей души. Мы видели разных крестражей – Мефистофель, например. В XX  веке дьявол явился – в виде фашизма. И я знаю, что мне делать, чтобы не попадать в его лапы. Больше всего он любит ловить нас на том, чтобы мы признали над собой какие-то правила – а сам он между тем не признает никаких. Он нас видит, он это слышит – и если б вы знали, как он сейчас верещит…

Оцените материал
3
(2 голосов)

Добавить комментарий

Контент-маркетинг

Романтическое шоу Dmitry Metlitsky&Orchestra: праздничный концерт для души и сердца

Музыка, покорившая сердца миллионов слушателей, в уникальных аранжировках - это настоящий…

Последние статьи

Потребитель 23 марта

Потребительские кредиты в Эстонии одни из самых дорогих в Европе

По данным Европейского центрального банка, предлагаемые в Эстонии потребительские кредиты - одни из самых дорогих в Европе, и причина не…
За рубежом 23 марта

Порошенко заявил, что абсолютно уверен в своей победе на выборах

Президент Украины Петр Порошенко считает, что народ поддержит его кандидатуру на пост главы государства. Об этом сообщает телеканал…
Новости ПБК 22 марта

В коалиционных переговорах пауза до понедельника

Премьер-министр Эстонии отправился на саммит в Брюссель, на котором…
Здоровье 22 марта

5 продуктов, которые можно съесть после 18.00

Конечно, мы все не раз слышали, что есть надо прекращать в 18 часов.…
Здоровье 22 марта

Один ребенок в семье: избалованный эгоист или друг родителям?

Проведенное еще в 19 веке исследование, выполненное психологом…
События 22 марта

В Таллинне с 1 октября на открытых мероприятиях запретят одноразовую… 1

С 1 октября нынешнего года на открытых мероприятиях в Таллинне…
Бульвар 22 марта

Александр Литвин рассказал о проклятии "Последнего героя"

Исследователь в области психоэмоциональной генетики и гравитационной…
События 22 марта

В прошлом году на дорогах Эстонии погибло около 4500 косуль 1

В прошлом году на дорогах Эстонии погибло около 4500 косуль, вдвое…

Партнеры

Загрузка...