О том, каким был первый год школьной реформы для педагогов, учеников и родителей, «МК-Эстония» рассказывала в прошлых номерах. Но что же думает о переходе министр образования и науки? Кристина Каллас в интервью «МК-Эстонии» объяснила, почему учителя оказались не готовы к новым требованиям, как министерство намерено поддерживать педагогов и что поможет детям преодолеть страх перед школой.
– Первый год реформы прошел, принято говорить об успехах. А какие ошибки были допущены?
– Я не назвала бы ни одной. Скорее, это – не ошибки, а понимание того, что необходимо пересмотреть.
Ошибка – это если бы мы признали, что все было неправильно. Но каждую реформу, особенно такую масштабную, следует корректировать именно в процессе.
Есть моменты, которые, возможно, нужно изменить. В первую очередь это касается четвертых классов.
Потому что с первоклассниками и с детскими садами у нас в контексте реформы проблем нет. Единственные трудности возникли с первыми классами там, где учились дети с особыми потребностями.
Как оказалось, школы, где учится много таких детей, не очень активно принимали участие в программе, которую Таллиннский университет предлагал для учителей, работающих с особыми детьми.
По сути, это – вопрос школы и коллектива. Но теперь они уже и сами поняли, что должны быть намного активнее. Что касается всех остальных – все идет по плану.
Теперь о четвертых классах. То, что у четвероклассников возникнут проблемы с эстонским, было понятно с самого начала. И также было понятно, что нужно придерживаться специфической методики преподавания.
Но мы не учли того, что большинство учителей все-таки не имели должной подготовки в разработке конкретных учебных планов для каждого урока. Это при том, что у нас много педагогов четвертого класса, которые преподавали, например, природоведение на эстонском языке уже 20 лет. И у нас есть эти учебные материалы, есть опыт преподавания. Была возможность пройти соответствующие курсы в университете.
Оказалось, что многие учителя на эти курсы так и не пошли, соответственно, и материалы не получили. В итоге они сидели перед классом и переживали, как вообще провести урок. Поэтому сейчас нужно направить дополнительные ресурсы именно на подготовку педагогов-предметников в четвертых классах.
Особенно важно обеспечить их учебными пособиями. В министерстве решили выкупить разработки уроков у тех педагогов, которые их создали, и разместить эти авторские материалы на сайте, чтобы доступ был у всех учителей.
«Если бы я…»
– Почему министерство заранее не приобрело эти учебные материалы?
– Мы исходили из того, что учителя будут посещать курсы и осваивать сам процесс – как разрабатывать материалы под свой класс. Но оказалось, что на курсы пришла лишь небольшая часть педагогов.
Теперь эту работу мы возьмем на себя. У нас уже есть материалы по математике и природоведению, частично – по истории для пятого класса. Но заметный пробел остается в литературе.
Литературу в пятом классе до сих пор на эстонском языке не преподавали, поэтому нужно создавать эти материалы с нуля. Это нельзя назвать сюрпризом, но мы действительно недооценили, что педагоги будут не так подготовлены, как мы ожидали.
Второй момент, который мы не учли, – это поведенческие проблемы в четвертых классах. Когда ребенок не владеет языком, он просто не реагирует на указания учителя, который ведет урок на эстонском.
«Сядь, открой тетрадь, послушай… Что случилось, почему ты не слушаешь?» – а он не понимает. Нет контакта с учителем, и особенно это заметно у мальчиков. В итоге начинаются проблемы с дисциплиной. Это снижает мотивацию у всего класса.
Поэтому мы обратились к Таллиннскому и Тартускому университетам за помощью, чтобы получить ответы на следующие вопросы: какие методы может использовать учитель, если ведет урок на языке, которого ребенок не понимает? Как в такой ситуации контролировать дисциплину? Может ли педагог, например, прибегнуть к русскому языку? Если учитель все-таки использует русский, то как выстроить правила, чтобы ребенок понимал, что это делается только в особых случаях?
Возможно, в отдельных ситуациях стоит допускать использование русского языка и в классе. Ведь изначально, когда парламент принял закон в 2022 году, был довольно жесткий запрет на применение русского языка.
Я же считаю, что это – не совсем целесообразно: в некоторых случаях все-таки необходимо использовать родной язык ребенка. Потому что школа – это не только изучение языка, но и вопросы дисциплины, поведения, воспитания. Поэтому важно во всем этом разобраться.
Сейчас вместе с университетами мы ищем решения: как помочь учителям работать с детьми, которые начинают протестовать из-за того, что не понимают.
Если бы у меня была возможность запускать эту реформу с нуля… Но я стала министром уже после того, как закон был принят («Закон о переходе на обучение на эстонском языке» принят в декабре 2022-го – прим.ред.).
Если бы я разрабатывала эту реформу, то начала бы с детских садов. Затем – первый, второй, третий классы, которые полностью учились бы на эстонском языке.
А вот с четвертого класса можно было бы ввести систему «50 на 50»: половина уроков на эстонском, половина на русском. Так дети постепенно входили бы в эстонскую среду.
В пятом классе на эстонском уже было бы 60%, в восьмом – 70%, затем 80% и так далее.
– Почему переход начался именно с четвертых классов?
– Я не знаю. Это решение было принято в июле 2022 года, когда был подписан коалиционный договор между Партией реформ, социал-демократами и «Отечеством» (Isamaa). Насколько я понимаю, модель заимствовали у Латвии.
С педагогической точки зрения, если спросить у специалистов, и я себя также считаю специалистом в этом вопросе, это – не лучший вариант.
Хотя четвероклассникам еще 8 лет учиться, я уверена, они успеют и эстонский выучить, и предмет. Но, в идеале, им нужно было предложить языковое погружение 50 на 50: например, история, природоведение – на эстонском, а математика – на родном языке.
– Нельзя ли вернуться к точке отсчета и все изменить?
– К сожалению, нет. На сегодняшний день в эстонском парламенте для того, чтобы изменить закон, 51 голос не наберется.
Откуда выводы?
– Мониторинг в Таллинне показал: 70% четвероклассников не освоили ни эстонский язык, ни предмет. Как вы оцениваете эти результаты?
– Я считаю, что нужно сравнить результаты этих четвероклассников с результатами учеников четвертого класса прошлого года, которые еще учились на родном языке.
Кто-то делал такое сравнение? Я тоже получила эту таблицу, и первый вопрос: а вы вообще с чем сравниваете?
– А как министерство анализировало результаты в классах перехода за прошедший год?
– В министерстве оценка проводится в начале четвертого класса, а затем – в начале седьмого.
То есть тех, кто учился в четвертом, мы проверили осенью, и в следующий раз их будут оценивать уже в седьмом классе.
– Это не поздно?
– Так построена система уровневых работ. Конечно, хотелось бы, чтобы школы сами мониторили своих детей постоянно. Для этого нужна система мониторинга, и сейчас мы с Тартуским университетом подписываем договор, чтобы университет помог в ее разработке.
– Родители тоже жалуются, что дети не знают ни язык, ни предмет. Многим приходилось нанимать репетиторов.
– Конечно, дети еще не могут знать язык! И пока не могут продемонстрировать свои знания по предмету, потому что изучают его на языке, которым пока не владеют.
И также не могут объяснить материал по-русски – ведь они учились на эстонском. Но это не значит, что ребенок не понимает сам предмет. И в пятом классе он продолжит его изучение.
– Но многие родители считают, что дети «упустили программу».
– Откуда у них такие выводы?
– Например, они видят по домашним заданиям – дети не в состоянии их выполнить.
– Приведу пример. Мои дети – трехъязычные. Они учатся на эстонском, а дома у нас еще английский и польский.
Когда отец попытался заниматься с ними математикой на польском, они не смогли ему ничего объяснить. Хотя польский они знают прекрасно. Дети плакали, им было очень тяжело, казалось, что отец придирается. Просто потому, что, несмотря на владение польским как вторым родным, математику они изучают в школе на эстонском. Поэтому объяснить ее по-польски они не в состоянии – у них нет словарного запаса по математике на польском языке.
Важно понимать, как развивается многоязычный ребенок. Язык осваивается контекстуально: один или другой язык используют в определенной ситуации, и именно в этом контексте формируется словарный запас.
Поэтому нужно время. Сначала идет пассивное понимание языка, через которое ребенок осваивает и предмет. Лишь потом наступает этап активного использования – когда он уже способен объяснить другому, что понял.
Именно поэтому мы не можем сейчас, когда дети отучились на эстонском всего один год, заявлять, что они «ничего не знают» – ни предмет, ни язык. Мы просто не располагаем средствами, чтобы это объективно измерить.
Педагоги и не только
– Учителя отмечают, что к первому классу у многих детей – большие проблемы с родной речью. Но логопедов не хватает, а русскоязычным логопедам не подтверждают зарубежное образование. Как решать этот вопрос?
– К сожалению, отсутствие навыков родной речи – это не проблема логопеда. Дети меньше общаются друг с другом на улице, меньше разговаривают с родителями – именно в этом корень проблемы.
Речь ребенка развивается в разных средах: дома, на улице, в детском саду. Но на улице дети сегодня играют очень мало, и речь там почти не развивается. Дома – если и родители, и дети все время сидят в телефонах – тоже.
В итоге общее развитие речи становится проблемой. И это касается не только русскоязычных детей в Эстонии: то же самое мы видим у эстоноязычных и англоязычных детей. Это – глобальная тенденция.
– И все же, если есть направление к логопеду, то что родителям делать? К специалистам не попасть!
– Да, проблема сложная. Ранее у нас была договоренность с РГПУ им. Герцена (Российский государственный педуниверситет им. А. И. Герцена – прим.ред.) в Санкт-Петербурге. На сегодняшний день такое сотрудничество невозможно.И нет ресурсов обучать русскоязычных логопедов в Эстонии.
И все же, еще раз подчеркну: в большинстве случаев дело – не в логопеде, а в том, что дети не общаются.
– Большинство высококвалифицированных учителей не сдали экзамен на языковую категорию. Их можно как-то задействовать в системе?
– К сожалению, нет. На замену должны прийти новые учителя. Уже третий год подряд в Тартуском и Таллиннском университетах увеличен набор на педагогические факультеты – на 400 мест больше, чем раньше. В следующем году эти факультеты окончат свыше 1800 студентов.
Нужно привлекать людей, которые хотят работать в школе и готовы получить педагогическую квалификацию. Но преподавать предмет на языке, которым сам не владеешь, к сожалению, невозможно.
Страх и мотивация
– Родители очень часто говорят о том, что дети теряют желание учиться, у них возникает страх перед школой. Что делать в такой ситуации?
– Главное – поддерживать ребенка и говорить ему: «У тебя все получится».
Могу привести личный пример. У старшего сына с самого рождения было заметно, что его речевое развитие идет медленнее, чем у его младших сестер. Девочки очень быстро заговорили, а у сына этот процесс занял гораздо больше времени.
Когда сыну было пять лет, он ходил в садик и путал между собой все три языка. Его речь было трудно понять. Он не хотел ходить в детский сад: чувствовал себя чужим, его не понимали, в игры не брали. На самом деле он был просто трехъязычным ребенком, которому нужно было время.
Я, конечно, волновалась. Единственное, что я могла сделать, – постоянно поддерживать сына, объяснять, что с ним все в порядке, ему просто нужно время. В итоге к шести годам он заговорил сразу на трех языках.
Другой пример – моя подруга, профессор Тартуского университета. В прошлом году она уезжала на год работать в США и взяла с собой детей. Ее шестилетняя дочка пошла в американскую школу и весь первый год ничего не говорила по-английски. Учителя даже не знали, понимает ли она что-то.
В школе отнеслись к этому спокойно, поддерживали. Они замечали поведенческие сигналы, по которым было видно, что ребенок чувствует себя нормально. Речь в таких случаях появляется позже.
– А наши школы готовы так детей поддерживать?
– Спецпедагоги, психологи должны замечать: если ребенок радуется, чувствует себя хорошо, то отсутствие речи еще не означает, что он не развивается.
Все эти примеры показывают: мы, взрослые, часто ожидаем от детей, что к 6–7 или 10 годам их речь уже будет настолько развита, что они смогут свободно переключаться между языками. Но это наше взрослое восприятие. А дети еще развивают родную речь – и параллельно осваивают второй язык.
Для одних это может означать целый год молчания, для других – что они много говорят на родном языке, но при этом понимают и другой.
Есть дети темпераментные: они начинают мешать уроку, потому что выражают себя физически и поведенчески – телом объясняют то, что пока не могут выразить словами.
И все эти моменты, конечно, должны понимать учителя и школьные специалисты.
Министерство образования организует курсы, посвященные развитию многоязычного ребенка. На них рассказывают, как преподавать детям, для которых язык обучения – не родной.
Вопрос: дает ли директор школы возможность педагогам участвовать в этих курсах?
А второе, что нужно отметить, – насколько учителя поддерживают друг друга в школе. В эстоноязычных школах сложилась хорошая традиция учебных кружков – когда после уроков педагоги собираются и обсуждают, как прошел день, какие методики применяли, какие возникали ситуации с детьми. Коллеги дают обратную связь – это помогает находить новые решения.
Очень важный момент: в ходе реформы в школе меняется не только язык преподавания. Меняется вся культура школы, ее цели, структура. Именно это сейчас происходит в бывших русских школах. И огромную роль играют руководители школ, лидеры команд учителей, местные самоуправления и, конечно, министерство.
А вас я попрошу остаться!
– Родители опасаются, что детей оставят на второй год. Читательница написала нам, что это предлагают даже некоторые учителя.
– Я не вижу причин оставлять детей на второй год. Почему?
– Говорят, что дети ничего не понимают, поэтому не усваивают информацию.
– Откуда это известно? Учителя привыкли, что ребенок приходит в школу и учится на языке, которым он уже владеет. Поэтому знания проверяют через речь. Но если проверять ребенка на языке, которым он еще не владеет, мы не можем понять, понял он предмет или нет. Просто он пока не может это объяснить.
Я понимаю, насколько теряются родители и учителя. Я сама видела это в Нарвском колледже.
В 2016 году, когда мы начали преподавать на эстонском, часть педагогов ушла. Они говорили: «Русские студенты не смогут учиться на эстонском, получат диплом, но знаний не будет».
Первые два года были тяжелыми: студенты сидели на лекциях и скучали, потому что ничего не понимали.
Но прошло восемь лет. Сейчас я снова преподаю там предмет, который раньше вели на русском. И никто даже не вспомнил, что когда-то обучение шло на русском. Для студентов это стало естественным.
– Многие русскоязычные родители, опасаясь, что уровень образования в бывших русских школах снизится, предпочитают отдавать детей в эстонские школы. У вас есть статистика, сколько детей переходит?
– В основном это касается столицы. Конкретных цифр нет, но я знаю от Алексея Яшина (вице-мэр Таллинна по вопросам образования – прим.ред.), что эстонские классы заполняются очень быстро. Русские же классы остаются полупустыми, потому что родители выбирают эстонские школы. Хотя это – не всегда самая удачная стратегия.
Я считаю, что школы перехода лучше подготовлены, чтобы поддерживать русскоязычных детей, чем обычные эстонские школы.
Но в соответствии с законами и Конституцией ЭР, это – компетенция местного самоуправления. Проблемы начнутся тогда, когда эстонские классы будут переполнены. Сегодняшний максимум – 24 ученика.
Если в классе – 26–28 человек, местное самоуправление нарушает закон. И если в министерство поступит жалоба, мы должны будем с этим разбираться.
Но в том, что в эстонской школе, например,– 24 ученика в классе, а рядом русская школа, и в ней не набираются полные классы, ничего противозаконного нет. У родителя есть право выбрать школу для своего ребенка.
Время и деньги
– Учителя должны и работать, и одновременно учиться? Директора школ констатируют, что у многих учителей нагрузка больше, чем одна ставка, потому что педагогов не хватает.
– Я не думаю, что причина в этом. Дело также и в зарплате. Полная ставка – это 1820 евро. Чтобы получать больше, учителя берут дополнительные уроки.
Это как раз тот вопрос, который мы хотели решить в ходе переговоров с местными самоуправлениями. Именно они платят учителям зарплату и регулируют нагрузку.
Ведь если учитель – квалифицированный, хороший педагог, то не должно получаться так, что единственный способ повысить зарплату – это набирать дополнительные уроки в ущерб себе. Здесь нужна карьерная модель.
Если учитель – методист, специалист своего дела, то его зарплата должна уже на этом основании быть выше. Такой педагог может вести методические кружки, работать с педагогическими группами в школе. Но если повысить зарплату он может только за счет того, что берет дополнительные уроки – а это зачастую единственный вариант! – то все учителя оказываются перегружены.
И это – вопрос прежде всего к директорам и особенно к местным самоуправлениям, которые распределяют школьный бюджет, нагрузку учителей и формируют педагогический состав.
